Анатолий Бахтиаров – Брюхо Петербурга. Общественно-физиологические очерки (страница 25)
Переработка одного передела стоит средним числом около 12 рублей. Для укупорки муки употребляются мешки, в которые насыпается 5 пудов продукта. Все более или менее значительные «мушники» держат на Калашниковской пристани склады мучного товара. Петербургские пекари нередко забирают муку в кредит; расплата производится в Барановском же трактире по понедельникам.
Печением черного хлеба занимаются мелочники: при каждой мелочной лавке имеется пекарня. Производством белого хлеба заняты русские и немецкие пекарни. В некоторых пекарнях ежедневно выпекается до 25 мешков муки, то есть свыше 100 пудов. Работа производится по ночам, чтобы успеть изготовить товар к утру. Ни свет ни заря в булочные приходят разносчики, которые забирают товар для разноса «по местам». В «московских» булочных разносчики пользуются уступкой 20 %, а в «немецких» – 25 %.
Существующие ныне цены розничной продажи хлеба установились два года тому назад. В октябре месяце 1885 г. г. градоначальником Грессером приглашены были представители столичных пекарен и мелочных лавок для урегулирования цен на ржаной хлеб. Так как цена обыкновенной ржаной муки не превышает 8 рублей за куль, то мелочники и пекари согласились установить следующие пониженные цены на черный хлеб: а) на хлеб 3-го сорта, выпеченный из обыкновенной ржаной муки, – 2 копейки за фунт, б) на хлеб 2-го сорта, выпеченный из обыкновенной обдирной муки, – 21/2 копейки за фунт, и в) на хлеб 1-го сорта, выпеченный из смеси обдирной и сеяной муки, – 3 копейки за фунт. Нередко мелочники продавали один и тот же сорт хлеба по разным ценам; вследствие этого их обязали вывесить таксу на печеный хлеб, которая с тех пор и вывешивается при каждой мелочной лавке, на дверях.
Что касается до белого хлеба, то, по сведениям городской управы, в 1886 г. пекари продавали на 11/2 копейки 12 золотников, на 3 копейки – 24 золотника и т. д., на каждую копейку – по 8 золотников. В действительности же в некоторых немецких булочных 5-копеечная французская булка весила 30 золотников – тем более что белый «французский» хлеб продается не на вес, а на глаз, поштучно.
По предложению градоначальников пекари согласились установить следующую норму при продаже белого хлеба: на 1 копейку отпускают 10 золотников товара, т. е. чтобы 5-копеечный французский хлеб весил не менее 50 золотников. Это добровольное соглашение приведено в исполнение с 1 июня 1886 г. Впрочем, следует заметить, что никакого контроля над ним не существует.
VIII
Во время летнего сезона, когда многие обитатели столицы спешат куда-нибудь на лоно природы, в Петербурге бывает большой прилив рабочего люда, стекающегося сюда из провинции на летние заработки.
В навигационное время Петербург имеет деловой вид. Набережная
Васильевского острова загромождена иностранными судами, пришедшими с разными заморскими товарами; на Калашниковской пристани производится экспорт хлеба за границу. Вся эта разнообразная деятельность привлекает массу рабочих. Кроме того, Петербург за лето обстраивается, подновляется и подчищается, что также требует немало народа. Таким образом, наша северная столица летом представляет собою по преимуществу город мужиков: произведя всевозможную физическую работу, все они на зиму снова удаляются на родину, по своим деревням. Кроме крючников на Калашниковской пристани работает и масса поденщиков. Около лесной биржи стоят несколько барок, прибывших с лесом. Для выгрузки леса составилась артель рабочих. Каждый носильщик работает поштучно: по 10 рублей с 1000 досок, или, как выражаются мужики, «по копейке с дюйма», так как они таскают доски-дюймовки. Во время полуденного перерыва рабочие отдыхают, лежа на земле, подложив в изголовья свои кожаные подушки, которые употребляются ими при работе. Эти подушки специально приспособлены для переноски досок; взваливши доску на плечо, рабочий подкладывает под нее кожаную подушку, чтобы плечу не было больно.
Выгрузка досок производится следующим образом: один рабочий перетаскивает доски с барки на берег, другой тащит их до биржи, наконец третий укладывает их под навесом, нагромождая все выше и выше.
Мелкими шажками, торопливо, один за другим, «гусем», рабочие носят доски от подстановки до подстановки. Во время переноски доски гнутся в такт ходьбы и всею массою тяжести давят на плечо.
– Много ли перетаскаешь в день?
– Дюймовок сто, полтораста!
– На всех лесных биржах выгружаете поштучно?
– Везде по копейке с дюйма. Иначе для хозяина невыгодно! Если поденно выгружать, лениво будешь ходить. А тут для себя стараешься: дюймовку протащил – копейка, другую протащил – другая! Поневоле станешь бегать!
– А кожаная подушка зачем?
– И-и! Без нее – беда! Двух-трех досок не перенесешь, до крови плечо натрешь, да и опасливо: неравно, вот эту кость переломишь!
В 6 часов вечера работа оканчивается, и рабочие расходятся по квартирам; на следующий день принимаются за работу рано утром, часа в 4. И так продолжается целое лето.
– Много зарабатываешь?
– Ничего, слава Богу, меньше рубля на день не приходится! Да наша работа все выгодней, чем вон та!
При этом рабочий указал на берег реки, где стоял лихтер, нагруженный кипами хлопчатой бумаги. На палубе судна поденщики при помощи ворота вытаскивали из люка бумажные тюки.
Каждый тюк весом от 10 до 15 пудов окован железными обручами; зацепив его крюком, рабочие навертывают веревку на ворот. Ухватившись за рычаги и понурив головы, поденщики целый день ходят вкруговую. Иногда, впрочем, если позволяет тяжесть, для разнообразия они принимаются бегать, но недолго: скоро устают.
На берегу, почти у самой Невы, возвышается громадное пятиэтажное здание хлопчатобумажной фабрики. Подобно урагану далеко вокруг взносится шум и гул тысячи колес. Ворота фабрики отворены настежь и ломовик то и дело привозит от судна кипы хлопчатой бумаги. У ворот сидит сторож с бляхой на груди. Поодаль стоит коляска фабриканта, запряженная ретивыми рысаками.
– Почем поденщики-то вертят?
– По шести гривен!
– Каторжная работа! Точно вол, ходи по одному месту! Даже голова закружится!
– А каково целое-то лето вертеть!
Кроме поденной работы рабочие нанимаются и на все лето, например, для выгрузки дров, кирпича и т. д. Владелец какого-нибудь судна подряжается доставлять из Усть-Ижоры в Петербург кирпич. С каждой тысячи за доставку на место взимается по 2 рубля. Судовщик-хозяин нанимает на судно рабочих – таскать кирпичи. Под эту тяжелую работу нанимаются преимущественно витебские крестьяне.
Обыкновенно судно успевает за время навигации сделать 8—10 концов: на кирпичном заводе в Усть-Ижоре нагружается, а в Петербурге выгружается. В каждое судно нагружается от 50 000 до 100 000 кирпичей. Рабочие получают за 6 месяцев от 100 до 120 рублей, на хозяйском кушанье. Выгрузка кирпичей производится при помощи тачек. В тачку накладывается от 40 до 50 кирпичей. Принимая во внимание, что один кирпич весит не менее 11 фунтов, рабочий за каждую тачку везет с барки на берег не менее 10 пудов. Ежедневно каждый кирпичник-рабочий выгружает от 2000 до 3000 кирпичей. Во избежание того, чтобы руки не поистрепались об кирпич, рабочие надевают кожаные рукавицы. Ноги обувают непременно в лапти, чтобы ходить было мягче по кирпичу. Едва только барка выгрузится, как ее в тот же день уводят в Усть-Ижору, где снова принимаются за нагрузку.
– Хозяин не даст, чтобы сложа руки сидели, – заметил один из рабочих.
– А что, тяжело возить кирпичи?
– С непривычки – тяжело: того и гляди, что тачку свернет на бок или съедет с колеи. Ну, и рукам тоже достается! Вот посмотрите! – Рабочий сбросил прочь дырявые рукавицы и показал свои мозолистые руки, почти сплошь покрытые ранами.
– Вишь, как рукавицы поистрепались, а две недели как купил!
– Как же ваши руки не истреплются?
Рабочий засмеялся.
– Выносливы, значит!
– И лапти тоже, что месяц, то новые покупай!
– Отчего вы в сапогах не работаете?
– В сапогах неудобно: ноги отобьешь или мозоль натрешь. В лапте-то и так, и эдак ноги можно поставить, а в сапоге нельзя!
Нагрузив тачку кирпичами, рабочие везут их на берег, наваливаясь всею тяжестью своего тела на тачку. Особенно тяжело бывает выгружать, если немного надо подыматься в гору; напротив, под гору немного приходится задерживать тачку. В последнем случае вместо 40 кирпичей на нее наваливают 50. Нередко одну и ту же тачку тащат двое рабочих: один тянет сзади, а другой – спереди, при помощи лямки. Вся одежа рабочих покрыта кирпичной пылью.
– На зиму в деревню уезжаете?
– Домой, на родину!
– И деньгу с собой привезете?
– Наша деревня Питером красна!!
– Из сотняги-то рубликов пятьдесят привезешь, и слава Богу!
– Да вот ноне хуже стало! Прежде за лето платили сто пятьдесят – сто восемьдесят рублей, а теперь сто пять – сто десять! Должно быть, кирпича стали меньше требовать в Питере! Дома перестали строить!
– Ну а как домой возвращаетесь?
– По Николаевской дороге, по дешевой плате, в воловьих вагонах.
– Это что за вагоны?
– Товарные вагоны! Быков перевозят, а потом на время в пассажирские обращают, человек по сорок-пятьдесят битком набьют в вагоне, ничего, едем, зато дешево!
Кстати заметим, что осенью по Николаевской железной дороге существуют удешевленные поезда для чернорабочих, возвращающихся на родину. В это время ежедневно отходят из Петербурга от 30 до 40 вагонов по удешевленной цене, а все количество рабочих, вернувшихся на родину, простирается от 30 до 40 тысяч человек.