Анастасия Волжская – Паук в янтаре (страница 17)

Я вдохнула ароматный пар полной грудью — и вдруг замерла испуганной ланью.

Он подошел со спины — невидимый, незамеченный мною прежде. Коснулся меня, застывшей в тревожном предвкушении, скользнул пальцами от основания шеи вдоль позвоночника до самой кромки воды, до едва прикрытых тонкой тканью бедер. Легко, почти невесомо, но каждое прикосновение сладкой дрожью отдавалось в моем теле.

Он властно развернул меня к себе. Полускрытый темной дымкой сна, незнакомый и бесконечно знакомый одновременно, он отвел светлую прядь волос с моего лица, чуть погладив нежную кожу за ухом. Подушечкой большого пальца очертил контур моих губ. Качнулся вперед, словно хотел поцеловать.

Что-то темное, первобытно-голодное всколыхнулось внутри него, когда его взгляд опустился ниже, остановился на моей нижней рубашке, полупрозрачной от воды, на просвечивающих сквозь тонкую ткань затвердевших сосках. И рука последовала за взглядом — по подбородку, по шее, чуть коснувшись выступающих ключиц, ворота рубашки…

— Попр-робовать на вкус-с, — реальность мешалась со сном, хрипловатый голос отдавался в низу живота приятным спазмом, а губы…

Губы сминали влажную ткань, сжимали вишенку соска. Язык, невесомо-легкий, то обводил самый контур, едва касаясь, то нажимал, надавливал сильнее, и я не могла сдерживать рвущиеся наружу жаркие стоны.

— На вкус-с, — укус, короткий, но чувствительный, пронзил тело сладкой вспышкой.

Непристойность происходящего, его неясность, смутность — все это толкало на самую грань, где любое прикосновение, любое движение ощущалось острее, ярче. Нас окутывал пар, очертания купальни расплывались перед глазами, и дыхание стало неглубоким, прерывистым, хриплым. Тело, казалось, плавилось от жара, рождавшегося под его ладонями.

Я разомкнула губы, подалась вперед, словно хотела выдохнуть его имя…

Он провел пальцами по моим выступающим ключицам, вдоль выреза сорочки, сжал края ворота. Не выдержав резкого, нетерпеливого рывка, ткань треснула. Нижняя сорочка распалась на две части, оставив меня совершенно раскрытой для жадного взгляда.

Уязвимой.

Прекрасной.

Его.

Тьма мешалась со светом в его голодной душе. Чувства, почти физически ощутимые и до невозможности противоречивые, сплетались в причудливый клубок, где уже невозможно было отделить одно от другого. Он жаждал поглотить меня — и вознести на самую вершину.

Тьма вспыхнула ярче, когда он подхватил меня, усаживая на край купальни, и опустился передо мной на колени, слизал капельки воды с моего живота. Когда позволил языку скользнуть ещё ниже. Когда я позволила это…

Тихий стон эхом отразился от темных сводов купальни.

— Яни…

— Ты ничего не понимаешь! — громкий женский крик ржавым гвоздем ввинтился в тяжелую голову. — Ты совершенно не понимаешь, что я чувствую!

Глухо застонав, я перевернулась на спину. Сон, отравленный чужим видением, слишком реальным, слишком подробным и бесстыдным, не принес желанного отдыха и облегчения. Нижняя рубашка была влажной от пота, прикосновения грубой ткани к коже, слишком чувствительной после пробуждения, вызывали неприятную дрожь, и в голову против воли лезли совершенно другие касания. Внизу живота пульсировал тугой жаркий узел, и я плотно свела ноги, чтобы унять непривычное желание, и нервно оправила смявшееся за ночь платье.

И как назло, неизвестной паре пришло в голову бурно выяснять отношения настолько громко.

— Ты должен меня выслушать! — взвизгнула незнакомка. — После всего, что между нами было… неужели я совсем ничего для тебя не значу?

Морщась от головной боли, я неохотно поднялась с постели и, зябко поежившись, вышла на балкон. Ссорящаяся пара отыскалась сразу же — на противоположном берегу канала прямо напротив моего окна. Женщина стояла лицом ко мне, мужчина — спиной. Нас разделяло едва ли более десяти метров, но незнакомка, увлеченная разговором, даже не заметила появление невольной зрительницы.

Одного взгляда хватило, что бы понять, что оба — и женщина, и мужчина — принадлежали к первому сословию: одежда, пошитая под заказ, дорогие ткани, изысканная отделка. На маленькой шляпке, украшавшей голову леди, блестели драгоценные кристаллы, в ложбинке между грудями покоился крупный артефакт в золотой оправе. Ее темноволосый спутник был одет в куда менее броский черный сюртук с единственным ярким пятном изумрудно-зеленого шейного платка. Отчего — то его широкая спина показалась мне смутно знакомой, хотя с такого расстояния я не поручилась бы наверняка. Я инстинктивно потянулась к мужчине энергией, чтобы точно узнать, кто же он, но остановила себя. Не хотелось, что бы пара поняла, что я за ними наблюдаю.

Женщина опустила лицо в ладони и громко зарыдала. Мужчина продолжал стоять неподвижно, сложив руки на груди. Казалось, страдания спутницы нисколько его не трогали.

— За что ты так со мной? — хрипло спросила леди, уязвленная, верно, его равнодушием. — Ты же знаешь — мое сердце бьется лишь для тебя. Ты, только ты, та искра, которая делает меня живой.

Он что — то тихо ответил — я не расслышала слов, но женщина разрыдалась еще горше. Не отнимая рук от лица, она сгорбилась и рухнула коленями прямо на каменную мостовую.

Я чувствовала себя зрителем в первом ряду зала на плохо поставленной пьесе. Во всем происходящем чувствовалась какая — то нарочитость, неестественность. Тон голоса женщины, пронзительно-громкий, слова, будто сошедшие со страниц дамских романчиков, картинные жесты, подчеркнутое равнодушие мужчины — они оба были точно марионетки, которых дергал за тонкие ниточки скрытый в тени кукловод.

Я огляделась по сторонам и не увидела ни одного открытого окна. Ни единой тени не промелькнуло за закрытыми ставнями. Казалось, несмотря на громкие рыдания леди, я была единственной, кого в столь ранний час привлекла эта странная пара.

Мужчина подошел к плачущей женщине и коснулся ее плеча. Она посмотрела на него с отчаянной мольбой, но тот даже не повернул головы. Я увидела, как его пальцы медленно скользнули по шелковой ткани рукава ее платья. Не проронив ни слова, незнакомец ушел. Леди и я проводили мужчину взглядами, пока тот не скрылся в глубине улицы.

Незнакомка медленно поднялась на ноги и, пошатываясь, побрела в противоположную сторону, к узкому мостику, ведущему в старую часть города. Минута — и она исчезла в одном из темных переулков большой Веньятты.

Грудь сдавило от внезапно нахлынувшей тревоги. Мне вдруг показалось, будто кто-то все это время наблюдал за мной, и я отшатнулась в глубину комнаты, прячась за плотной портьерой.

Отшатнулась — и всей спиной врезалась в жесткое тело Паука.

Сильные руки крепко обхватили мои предплечья и властно развернули меня — так, что я почти уткнулась носом в обнаженную грудь главного дознавателя.

— Не слишком ли холодно, что бы держать балкон открытым? — в его голосе промелькнуло легкое недовольство, словно бы именно я, а не крики незнакомых лорда и леди, разбудила его столь рано.

— Мне захотелось подышать свежим воздухом, — ответила я, вырываясь из его рук.

Паук разжал пальцы, позволяя мне отступить. В расстегнутой рубашке с растрепанными после сна волосами он показался мне каким-то иным, более мягким, даже домашним. Я опустила глаза, не желая встречаться с ним взглядом.

— Все в порядке?

— Да.

Я ощутила его осторожное энергетическое прикосновение и испугано замерла.

— Ты нервничаешь, — прищурился Паук. — Беспокоишься.

— Все в порядке, господин главный дознаватель, — упрямо повторила я. — Мне просто… приснился дурной сон.

Воспоминания нахлынули внезапно, вызывая в сознании совсем не те безопасные образы, которые следовало бы иметь в голове в присутствии главного дознавателя. Хорошо, что Паук не был менталистом. Иначе…

Я почувствовала, что неудержимо краснею, и поспешно отвернулась.

— Дурной сон, значит, — произнес главный дознаватель, но всплеска раздражения я не почувствовала. Казалось, он откровенно забавлялся. — Ну, как скажешь, как скажешь.

Удивительно, но моя вчерашняя пылкая речь на крыльце дома отчего-то запомнилась Пауку, и он привел меня завтракать в ту самую пекарню, куда много лет назад зашли мы с сестрой, что бы взять сдобу для пикника. На свежий воздух вынесли круглый столик, поставили блюдо со сладкими булочками-корнетто, только что вынутыми из печи, и крохотные чашечки с крепким ароматным кофе. Этот маленький глоток свободного воздуха, несколько минут, взятые взаймы у прежней жизни, немного взбодрили меня после ночных кошмаров и утреннего происшествия. Главный дознаватель тоже был на удивление спокоен. Ничего не напоминало о его вечерней вспышке гнева.

Чинторьерро уже ждал нас у причала. Он коротко сообщил Пауку, что к рассвету шторм немного улегся, и теперь стало возможным добраться до Бьянкини. Я молча села в лодку, главный дознаватель устроился рядом.

Сегодня холодный ветер разогнал утренний туман, но переменчивая весенняя погода не стала от этого лучше. Я куталась в плащ, подняв воротник как можно выше в попытке защититься от пронизывающего ветра. Гребец хмуро поглядывал на белые гребни волн, изрезавшие Большой канал. Один Паук сидел прямой, точно натянутая струна, и, казалось, не обращал внимания на непогоду.

У Северных ворот было, как всегда, многолюдно. Наш чинторро встроился в вереницу лодочек, ожидавших возможность покинуть город. Кричали чайки, гудела шумная портовая пристань, раздавались магически усиленные голоса смотрящих на башнях. Я каждой клеточкой тела впитывала эту суету последних минут в Веньятте, понимая, что мне нескоро еще выдастся возможность вновь оказаться здесь.