Анастасия Володина – Цикады (страница 73)

— Пусть сначала придет.

— Я просто к тому, что… он правда пытался его остановить.

— Он его и остановил. Сам так сказал.

Мальчишка сглотнул. Толбоев знал, что врет он, врет его подружка, врут Антон и Алекс, Катя и Елена — все они только и умеют, что врать, ведь разве не этого от них требует жизнь? Помолчав, он все же спросил:

— Точно ничего не хочешь добавить?

— Я тут кое-что вспомнил. Вы спросили тогда, в самом начале, кто у нас был таким мальчиком, как у вас. Которого все боялись.

— Выходит, Беланов?

Марк поднял на него глаза — и в них он увидел старость.

— Нет. Мы все. Мы все были этим мальчиком. И даже этого не понимали.

[1] Слишком (англ.).

[2] На основе поста из ютуб-блога «Наша Маша».

[3] Lady Gaga — Bloody Mary. Слова Стефани Джерманотты, музыка Стефани Джерманотты, Фернандо Гарибея, Пола Блэра.

[4] Cream Soda — «Никаких больше вечеринок». Слова и музыка Дмитрия Свиргунова, Анны Романовской, Ильи Гадаева.

[5] Из первой серии первого сезона мультсериала «Смешарики».

[5] Из первой серии первого сезона мультсериала «Смешарики».

[4] Cream Soda — «Никаких больше вечеринок». Слова и музыка Дмитрия Свиргунова, Анны Романовской, Ильи Гадаева.

[1] Слишком (англ.).

[3] Lady Gaga — Bloody Mary. Слова Стефани Джерманотты, музыка Стефани Джерманотты, Фернандо Гарибея, Пола Блэра.

[2] На основе поста из ютуб-блога «Наша Маша».

Чрезвычайно чисто

…Домашнее задание: опиши челюсть крокодила, язык колибри, колокольню Новодевичьего монастыря, опиши стебель черемухи, излучину Леты, хвост любой поселковой собаки, ночь любви, миражи над горячим асфальтом, ясный полдень в Березове, лицо вертопраха, адские кущи, сравни колонию термитов с лесным муравейником, грустную судьбу листьев — с серенадой венецианского гондольера, а цикаду обрати в бабочку…

Саша Соколов «Школа для дураков»

28 дней после

мир кружился, и он кружился вместе с ним посреди пустоты

мир баюкал его и прятал, как зимний пейзаж, заключенный в снежный шар

мир был тих и спокоен

мир был мирным

и он не хотел его покидать

вдруг шар пошел трещинами

сквозь одну из них попал звук

он скулил и пищал, он ныл и рыдал

и негде было от него скрыться

он тронул трещину

стекло разлетелось на части

и тогда он проснулся

Больно.

Свет рассыпался на миллион светлячков, которые метались перед глазами, не давая сфокусироваться. Воздух застрял где-то на входе и не мог найти путь дальше.

Тело не двигалось. Он разлепил губы — будто наждачкой прошелся по ранам. Едва смог повернуть голову и уперся взглядом в темный проем. Дверь, понял он.

Воздух все густел и копился, терпеть боль было все сложнее, все невозможнее, и он уже хотел закрыть глаза и снова уснуть, но знал, помнил отчего-то, что так делать нельзя.

Попытался выдавить хоть звук, но тщетно: язык лежал тяжелой мокрой тряпкой во рту, щекоча ему небо.

Вдруг, кроме него, этой кровати и палаты, больше нет ничего?

А вдруг и его нет?

Тогда зачем пытаться?

Воздух вдруг вошел в легкие, как нож.

Вырвался хрип.

И тут он услышал откуда-то сбоку:

Разбежавшись, прыгну со скалы,

Вот я был, и вот меня не стало… [1]

— Наушники вруби, а!

— Чего шумим?

Постучать. Надо постучать. Он пытался поднять руку, но она, утыканная проводами, все так же лежала на зеленой простыне.

Вдруг темный проем озарился светом, в котором был различим силуэт.

Стон.

— Очнулся, что ли? — она ахнула и закричала. — Шестая палата, Корнеев!

Глаза застило слезами. Он прикрыл их на секунду — свет снова померк.

Когда он проснулся в следующий раз, то увидел женщину, которая как будто была на кого-то похожа. Он собрался с силами и выдавил стон.

Она подскочила, схватила за безжизненную руку и заплакала, и от ее слез и надрывных выкриков ему было досадно и неуютно, как в том шаре, куда пробрался звук.

С ее приходом все изменилось. Его все время дергали. Заставляли садиться, заставляли говорить, повторяя скороговорки, заставляли думать. Заставляли кататься на коляске.

Его не желали оставлять в покое, а покой — это все, чего желал он.

Были и другие. Часто появлялась рыжая девушка, все время называла свое имя, но он каждый раз забывал. Она рассказывала ему о тех, кто ему не был интересен, о том, что больше его не касалось.

Один раз она спросила:

— Каково это — умирать?

— А каково это — жить?

Больше она не приходила.

Жизнь поделилась: в одной он был юношей, а в другой стариком. Он хотел обратно — бессобытийность влекла, а суетливость внешнего только раздражала. Один раз он сказал об этом ей, а она заплакала, а его раздражали эти слезы, как и раздражал мир, и мир стал одним большим раздражителем, что причинял ему бесконечную боль, и единственное успокоение приходило во сне, когда он надеялся, что это снова надолго, — но нет, утром он вновь просыпался и вновь сталкивался с миром, уже зная, что мир его победил.