Анастасия Володина – Протагонист (страница 31)

– Так сделай.

Он без всякого стеснения стащил штаны, размотал побуревшую тряпку над левым коленом, улегся на мою раскладушку, продавив ее почти до пола, и принялся командовать: спирт в кладовке, бинт над раковиной, иглы и ножницы в шкафу.

– Я не смогу.

– Значит, я здесь подохну, а ты виновата будешь. Говорю же, неблагодарная.

Я смирилась и принялась штопать, ругая себя на чем свет стоит, а он ругал на чем свет стоит меня.

– Водки дай, я там принес, – прохрипел он под конец.

Я нашла в пакете две бутылки водки и одну шампанского, протянула стакан – но он отнял бутылку и присосался, так что кадык заходил туда-сюда. Я поморщилась и хотела отвести взгляд, но наткнулась на край татуировки на плече с арабской вязью и цифрой 1365. Сразу вспомнила, как просила маму проколоть мне уши, а она сказала, что дырки в себе делают исключительно уголовники и падшие женщины. Стоило еще тогда спросить, откуда у матушки такие познания.

Костя перехватил мой взгляд и усмехнулся:

– Не нравлюсь я тебе.

– Не очень… – Тут я вспомнила про намерение подружиться и добавила совсем уж дурацкое: – Не как человек.

– А как мужик, выходит, нравлюсь?

– Разве так бывает, что как человек не нравишься, а нравишься по-другому?

– Да сколько угодно. Думаешь, у тебя золотой характер? Вздорная, борзая, неблагодарная. Либо по-твоему, либо никак. Но пока ты красивая, всегда найдется придурок, который будет всё для тебя делать, рискуя своей шкурой.

Нытья про мой паршивый характер мне и от ма-мы хватало, так что слушать какую-то шпану я не собиралась. Гордо удалилась в сторону уличного сор-тира, а когда вернулась, Костя уже спал.

Раз Костя нарвался на неприятности и приполз в свою нору зализывать раны, то теперь пересиживать будем вместе и Новый год встречать, по всей видимости, тоже. Я сварила картошки, вытащила из кладовки соленья, начистила мандаринов и уставилась в окно. Если верить приметам, выходило, что и следующий год я проведу в компании беглого бандита.

Знай я, насколько приметы не врут, то встала бы, собрала свои манатки и смоталась прочь, наплевав на паспорт, – но на раскладушке передо мной валялся еще совсем молодой и на самом деле симпатичный парень, который вроде как помог мне и которому вроде как должна была помочь я.

Костя проснулся от шума петард. Подскочил, зашарился вокруг себя и простонал.

– С Новым годом, – я пробормотала.

– Каким еще годом?

– Петуха вроде.

– Че за пидорские названия…

– Сам ты… – хотела я продолжить, но осеклась: праздник все-таки, чего ругаться попусту. – Это по китайскому гороскопу.

– Придумают они вечно. Я на рынке слышал, они собак едят.

– Собак корейцы едят.

– Эти тоже дрянь какую-то жрут.

– Ты сам есть-то хочешь?

Он поморщился и попытался сесть. Увидел накрытый стол, присвистнул.

– Меня ждала?

– Новый год все-таки.

Он вытащил из кладовки бокалы. По-гусарски, ножом, которым я чистила картошку, открыл шампанское. Налил его только мне, себе же – водку, тоже в бокал. Я в очередной раз посетовала на отсутствие малейшего намека на манеры, он в очередной раз посетовал на мою неблагодарность и неумение помалкивать, так что чокаться мы не стали. Поели, перекидываясь едва значащими фразами, но под конец он всё же удосужился меня поблагодарить, как будто даже искренне.

Закончив, Костя попытался встать, но прижал руку к повязке и выругался.

– До кровати дойти поможешь?

– Может, тебе на раскладушке остаться?

– Ноги торчат. Не усну.

Я проверила повязку, затянула потуже и, пыхтя на лестнице от нехилого веса, помогла ему подняться наверх. Костя всё тяжелел и, оказавшись в спальне, рухнул на кровать, подмяв меня под себя. Только тогда я поняла.

– Костя, – я забилась, но ты не слышал.

Ты не слушал.

Бабушка, бабушка, как отличить волка от лесоруба?

Развести огонь, внученька.

Он даже не сразу понял

Он даже не сразу понял, что

Он всё бормотал из темноты:

– Я же не знал, что ты не просто так выделываешься… Тебе лет-то сколько, я же и не думал, что ты еще…

Тогда я вывернулась и пнула, но не попала, замолотила по кровати руками-ногами – почему только сейчас, почему же я сразу не, – и тут вырвалось Хочу к бабушке, я сказала Хочу к бабушке, сказала Хочу, на грудь рухнул потолок, руки крутит, руки выгибает, руки не мои, воздух не мой, тело не мое, но в ухе голос, голос того, чье тело: дыши, Агния, дыши, дыши, Агния, возьми меня за руку, вот так, держи, Агния, Агния, Агния — и пальцы расцепляются, в пальцах ладонь, ногти впиваются, но ладонь не уходит, ладонь гладит по волосам, голос зовет по имени, голос забирает меня себе, голос велит дышать, голос велит держаться, голос велит спать, и я дышу, и я держусь, и я сворачиваюсь в клубок, как свернулся бы Граф на коленях у бабушки, как свернулся бы, не выкинь она его в окно, а голос сворачивается вокруг меня, повторяя Агния, и я в клубке, и я засыпаю, и я сплю, окруженная им.

Ему хватило ума не ждать, когда я проснусь. Около кровати стоял тазик с водой и лежало полотенце. Я кое-как обтерлась и бросила взгляд на простынь. Что там принято с ними делать? Вывешивать в окно на потеху соседям? Скомкала, бросила в угол. Снизу раздался шум открывающейся двери. Вот бы он ушел, подумала я, и, еле наступая на лестницу, прокралась вниз.

Он сидел на кухне и крутил складной нож, выкидывая лезвие и убирая обратно. Покосился на меня и нахмурился:

– Баню сделать тебе?

Я молчала. Нож заходил в его руках туда-сюда, а я вдруг подумала: он так и лежал здесь ночью.

– Агния, – он сказал тихо, а я дернулась. – Агния, – он повторил. – Откуда такое имя? Грузинка, что ли?

– Цыганка, – огрызнулась я.

– Серьезно?

– А если и так, то что?

– Мне цыганка бабки нагадала. Сказала, большим человеком буду.

– Рада за тебя.

– Так ее и звали – Рада. Я запомнил, как в том фильме, где ее в конце убивают, – «Табор уходит в небо», точно. Так имя почему такое?

Я нехотя ответила.

– Бабушка Барто любила. Фильмы ее особенно. «Муля, не нервируй меня», помнишь?

– Барто – поэтесса. За дурака меня держишь?

– Не держу, сам придуриваешься. В школе вроде нормально учился. Книжки хорошие читал. Пионером был, даже в Артек за какие-то заслуги взяли. Наверное, за хоккей. Вот только человеком так и не стал.

– В альбомах рылась?

Я молчала, пытаясь перебороть желание узнать о нем хоть что-то, хоть что-то еще, кроме имени, фамилии да дурацкой клички. Все-таки не выдержала:

– Дед тебя воспитывал?

– Дед. Только он не воспитывал. Он у нас надзирал.

Он швырнул бычок в окно и заговорил. О том, как ранним февральским утром родители отправились рыбачить и не вернулись. О том, как отец ушел под лед и достали его только через несколько суток, а мать упала следом, но выбралась, вот только всё равно умерла в больнице от воспаления легких. О том, как дед отыгрывался на вмиг оказавшемся бесхозным внуке, каждый вечер предлагая ремень с карабином на выбор – да не за дело, а просто так, чтобы не вырос в очередного зэка. О том, как дед грозил выгнать из дома за любое непослушание. О том, как мальчик терпел и никогда ничего не просил: ни прощения, ни пощады. О том, как мальчик рос, ходил в спортшколу, и, когда в очередной раз дед занес руку с ремнем, он перехватил ее и сказал: я выше тебя, я сильнее тебя, я вчера зарубил соседу козу, так что только попробуй еще раз. О том, как мальчик ушел из дома, перебивался как мог, а после школы сбежал в армию, потому что там хоть кормят и одевают. О том, как мальчик вернулся с войны, а деда не стало, а значит, не стало последнего, кто мог бы мальчика ждать.

А я слушала, отвернувшись к окну, и думала, что матушка бы наверняка купилась на эту сентиментальную дурь, где невинная дева с томиком Дюма привечает головореза с раненой душой и теряет свою невинность вместе с последними мозгами. Вот только я в благородных разбойников не верила: сволочь в одном будет сволочью в остальном. Какой дурой нужно быть, чтобы поверить бандиту? Какой же дурой нужно было быть?