Анастасия Володина – Протагонист (страница 26)

Перехватываешь мой взгляд в зеркале и хмуришься.

– Будет укачивать – скажи.

Не мог не припомнить, да? Двадцатипятилетие Вероники, на которое меня, так и быть, пригласили на правах родственницы из провинции. Никиту не позвал, хоть Вероника и просила – вот ты какой, Костик. Мне бы такое не простила, а тебе что угодно с рук сойдет. Еще бы, ты же у нас щедрый. Снял банкетный зал в ресторане, назаказывал мороженых-перемороженных морепродуктов, сунул ключи от квартиры в торт и на меня зыркнул еще так торжествующе – всё по-твоему, по-костиковски.

Вот от этого меня и стошнило. А может, устрицы стухнуть успели.

– Закурю, ладно?

Спрашиваешь, надо же. На тебя не похоже. Роешься по карманам, вытаскиваешь электронную сигарету и затягиваешься. Знаешь, если бы я в свое время увидела тебя таким, ты бы даже мог мне понравиться. Очки в тонкой оправе, маникюр, на пальце аккуратное кольцо из белого золота, ни следа татуировок, сигарета опять же не простая. Да, ты всё так же бреешься под ноль – теперь это пригодилось: скрываешь наметившиеся залысины. Ты так старательно рядишься в костюм приличного человека, что все охотно ведутся на этот маскарад, не догадываясь, какой ты на самом деле, что же под этим костюмом. А мне и догадываться не надо. Я знаю.

– Поверните направо, а затем поверните налево, – вклинивается навигатор.

На экране едва заметная царапина. Одно неловкое движение – побежит паутинка, превратит изображение в пестрящую рябь. Ты будешь винить последний удар, так и не разобравшись, так и не узнав, что во всём виноват тот первый, едва заметный, тот, от которого всё и посыпалось.

Это как шрам. Ты свел татуировки, но шрамы не свести. Ни тот, что оттопыривает верхнюю губу в подобие извечной усмешки. Ни тот едва заметный, что так и остался выше колена после моих неумелых стежков. Ни тот под сердцем, что едва тебя не убил. Ни те многие, которыми усеяна твоя спина от самых лопаток.

Мои шрамы не видны никому, кроме меня. Я вытаскиваю их на свет, перебирая, как старые фотографии в альбоме.

Вот он – мой самый первый.

У нас с мамой была традиция: каждый вечер перед сном вместо чтения она рассказывала мне истории об отце. Я обводила пальчиком фигуру хорошо одетого мужчины в темных очках на фотографии и слушала сказку об одном молодом городе, в котором решили построить автомобильный завод, об автомобильном заводе, куда пригласили инженеров из Италии, об итальянских инженерах, которые впервые оказались в молодом городе молодой страны и не могли отвести взгляд от красивых женщин этой страны, о молодых женщинах, которые шли на всё, лишь бы один из иностранцев заметил их и увез с собой из этой страны прочь. Мамина сказка была об одном из таких иностранцев, который, гуляя по набережной, заметил на скамейке прекрасную незнакомку в белом платье и с книжкой в руках, а когда он разобрал в золотых буквах на черном фоне фамилию своего земляка, то не смог пройти мимо и обратился к ней, но девушка испугалась и сбежала, оставив книжку, и вот он отправился в библиотеку, чтобы узнать, кто же эта прекрасная незнакомка, но ему отказались дать адрес, поэтому он приходил на набережную каждый день, пока наконец не встретил ее снова, и тогда он вернул ей томик Боккаччо и сразу сделал предложение, которое она приняла. Он собирался увезти девушку к себе в Рим и даже отправился домой оформлять приглашение, но случилось несчастье: на известного итальянского коммуниста было совершено покушение, а инженер прикрыл товарища грудью и получил пулю вместо него. Так девушка оказалась невенчанной вдовой, а девочка, родившаяся через девять месяцев после этого, получила фамилию и отчество по деду.

Эту сказку я и пересказала в школьном сочинении в третьем классе.

Эту сказку я и зачитала у доски.

Тогда раздался первый смешок – прыснула Танька Аверина и наклонилась к Зябликову. Тот уставился на меня с пакостной улыбкой, а когда я возвращалась на место, вдруг прошипел: «колбасница». Я пропустила это мимо ушей: бабушка говорила, что Зябликов из семьи лагерных, так что нечего с ним водиться, вот он и искал повод меня позадирать.

А потом на переменке он со своими дружками загнал меня в угол и, больно дергая за косу, сказал: «Заливать-то хорош». Он сказал: «Мамка твоя по итальянским общагам шлялась, да никому она там не сдалась». Он сказал: «Папка твой в колбасном цеху работал». Он сказал: «Сбежал твой папка, как про тебя узнал». Он сказал: «Знаешь, как называют таких, как твоя мамка?»

Зябликов шипел мне в ухо, а я развернулась и со всей силы врезала ему кулаком по морде.

У директрисы сидели оба молча. Анна Григорьевна напоследок покачала головой:

– Ладно Зябликов, но от тебя не ожидала, ты-то умная девочка! Знаешь, Вдовина, если б твоя мама не работала у нас в библиотеке…

Стоило мне выйти из кабинета, как мама запричитала, а Зябликов так погано улыбнулся, что я выхватила у нее свой ранец и побежала домой. Ворвавшись в квартиру, я рухнула на пол и уткнулась головой в бабушкины колени. Разобравшись в моих всхлипах, она погладила меня по голове.

– Разболтали все-таки. Говорила я ей дурью не маяться. Только хуже сделала.

Бабушка усадила меня к себе спиной и принялась переплетать косу, тихонько рассказывая, как было дело. После запуска завода в городе действительно прибавилось темноволосой ребятни, вот только во мне итальянской крови и капли не было. Историю большой любви мама выдумала от и до, позаимствовав из газет только историю покушения. Отец мой оказался работником мясного цеха, который испарился из города вместе с первой задержкой у матери. И когда мне казалось, что хуже уже не будет, бабушка добавила:

– Да и хорошо, что сбежал. Он же к нам в город как попал – в лагерь прислали. И не политический он никакой, что бы он дуре нашей ни вешал. Она ж всему верить горазда. Любовь себе навыдумала. А он мужик видный… Вот только на цыгана похож. Я так думаю, цыган и есть. Жениться обещал, а потом выяснилось, что у него таких дурех – полгорода; еще и обобрал их. Нам повезло, считай, – тобой отделались.

Я замотала головой.

– А фотография?

Бабушка только вздохнула: фото мама нашла в библиотечной книге. Я снова захлюпала носом:

– И как мне теперь в школу ходить?

– А вот так! – Бабушка вздернула подбородок. – Носом к верху и пошла. Ты их всех лучше, ясно тебе? Самая умная, самая красивая, самая смелая, слышишь? Наша девочка, Вдовина, ясно? А цыгана того считай и не было. Эка невидаль, ну сглупила Маруся, зато ты вон какая у нас получилась. Снегурочка наша родненькая. Мы уж с дедом думали, так и останемся без внуков. Научили на свою голову. Ждала всё, ждала, принца, не иначе… – Бабушка доплела волосы и чмокнула меня в макушку. – Вот и всё. Других не слушай и сама не пакостничай. С мальчишками не дерись больше. Только получишь.

– А как тогда?

Бабушка постучала пальцем мне по лбу.

– А вот так. Они только кулаками и умеют махать. Все беды от них, знала бы ты, сколько я от деда натерпелась-то… Ты их всех умнее. Так и запомни.

Маме я так ничего и не рассказала, бабушка тоже молчала. Вот только я больше не могла слушать об отце, а если она принималась рассказывать, то я сразу угадывала нехитрые сюжеты недавно прочитанных книг или увиденных фильмов. Со временем я поняла: мамин мир то и дело раздвигал свои границы, впуская всё больше чужих выдумок, которые она брала в основном из томиков школьной библиотеки.

Я даже немного ее жалела. Однажды, когда мне было лет одиннадцать, она разоткровенничалась: вспоминала, как в детстве увлекалась художественной гимнастикой, но оставила занятия, повредив позвонок на соревнованиях. Она сидела в комнате и канючила, не зная, чем себя занять. Бабушка, устав от нытья, велела ей пойти почитать. Так и повелось, что каждый день после школы мама ходила в детскую библиотеку и без всякой системы читала всё, что попадалось под руку, создавая свой, отдельный от нашего, мир, в котором бравые тимуровцы, комсомольцы и ударники труда сосуществовали с такими же бравыми рыцарями и разбойниками.

– Так и вышло, что только книжки в жизни-то у меня и были, Агнюша.

Я и подумала: вот оно, наконец-то, сейчас она всё расскажет, а я расскажу, что всё знаю, и мы поплачем на плече друг у друга, и больше не будет этих поганых тайн…

– А как же папа?

Нет, она тотчас забилась в спасительную ракушку и залепетала про неслучившееся. А я слушала ее и думала: лишь бы не стать такой, как ты.

Я и не стала. На художественную гимнастику меня не взяли, на балет притащили уже поздно, и тетка-хореограф, ткнув пальцем в мою не по возрасту выдающуюся грудь, изрекла приговор:

– Куда ж нам такую кобылку?

В это время из раздевалки выпорхнула стайка хрупких девочек в белых колготах. Я закусила губу и потянула бабушку за руку. Она же подбоченилась и сказала громко, чтобы тетка расслышала:

– Вот пусть себе костями и гремят. Допрыгаются, а как зады с титьками отрастут, так сразу все и повылетают. А мы к народникам пойдем. Да, Агния?

Противостоять бабушкиному зычныму окрику я не решилась. Меня хвалили за ловкость, быструю реакцию и пластичность, и вскоре я уже была на первых ролях во время выступлений в местном доме культуры. Бабушка хлопала громче всех и прочила мне большое будущее, так что после школы я подалась в хореографическое училище.