Анастасия Волгина – Дворецкий для монстров (страница 4)

— Он тебя не боится, — тихо сказала она. Ее голосок был тонким, как паутинка. — Обычно он от чужих прячется в Сумрак.

— В какой? — не понял я.

Но она уже повернулась и пошла к выходу. На пороге обернулась.

— А убирать за ним не надо. Он… не оставляет следов. Он же ненастоящий.

С этими словами она скрылась в коридоре.

Я остался стоять с тряпкой в руках, в голове гудело от этой фразы. «Ненастоящий». Невидимый, бестелесный питомец, который питается специальной ветчиной и живет в «Сумраке».

«Как не настоящий? — понеслось в голове каруселью абсурдных вопросов. — Куда же подевалась ветчина? Что за чертовщина? И девочка, конечно, и правда своеобразная…»

Я снова опустился на корточки и провел ладонью по тому месту — ничего. Значит, ветчину он не просто съел, а… растворил? Поглотил вместе с материей? Мысль была настолько бредовой, что даже мой армейский прагматизм сдался без боя.

«Ладно, Геннадий Аркадьевич, — строго сказал я сам себе, вставая. — Допустим, есть невидимый урчащий… шарик. Допустим, он ест ветчину, не оставляя следов. Допустим, девятилетняя девочка называет это «ненастоящим» и говорит о каком-то «Сумраке», как о соседней комнате. Что из этого следует?»

А следовало из этого ровно одно: список моих служебных обязанностей только что пополнился пунктом «не пытаться понять», который по важности стоял сразу после «не чесаться по-собачьи».

Я собрал свой нелепый арсенал уборщика, убрал обратно и вышел из столовой. В коридоре я заметил Маргариту Павловну. Она стояла у высокого окна, пересаживала в горшки какие-то колючие растения с абсолютно чёрными цветками и ворчала на них под нос…

На подоконнике перед ней лежали три монетки, которые, как мне показалось, на секунду приподнялись над поверхностью и повернулись ребром, прежде чем упасть обратно.

Она почувствовала мой взгляд, обернулась и улыбнулась своей загадочной улыбкой.

— Что-то хотели, Геннадий Аркадьевич? — спросила она, и в ее глазах была беззлобная насмешка.

— Нет, Маргарита Павловна. Просто… вы с этими цветами так ловко управляетесь, — ответил я, делая шаг назад. Заземлиться, не показать растерянности — лучший способ не нарываться на объяснения, которых знать не хочется.

— Они отзывчивые, если к ним с уважением, — мягко сказала она, не переставая пересаживать черные побеги. — У каждого живого есть своя благодарность. Даже у тех, кого из живых уже давно списали.

Монетки на подоконнике снова дрогнули. Я не поверил глазам, но на этот раз не отводил взгляда — они действительно плавно поплыли в воздухе, на мгновение выстроились в круг и опустились обратно.

— Электростатика, — хрипло выдавил я.

Она улыбнулась чуть шире.

— Конечно, — с лёгким оттенком насмешки. — Всегда лучше всему находить объяснение. Спокойнее спится.

Я откланялся, как умел: сдержанно, в меру почтительно. Поднимаясь по ступеням на второй этаж, внезапно понял, что не чувствую привычного запаха краски и дерева. И коридор… будто вытянулся, растянулся на добрых пятнадцать метров, хотя я точно помнил — было меньше пяти. Шаги отдавались гулом, словно я шел по старому монастырскому переходу.

— Геннадий Аркадьевич, — произнес чей-то голос у самого уха. Обернулся — пусто. Ни души. Только зеркало в резной раме отражало коридор, и в глубине его появился знакомый силуэт — Степан. Но не в форме и не вживую. Просто стоял там, по ту сторону отражения, глядя в упор.

Я подошёл ближе — стекло мутно дрогнуло, расплылось, а лицо его будто растворилось в тумане.

Рука сама потянулась коснуться зеркала. Поверхность пружинила, как натянутый целлофан.

— Геннадий Аркадьевич! — резко окликнули сзади. Я дёрнулся, отступил, — и всё вернулось. Коридор прежний, короткий. Зеркало в пыли, отражает меня и никого больше.

На пороге стояла Маруся.

— Он тебя проверяет, — сказала она тихо, словно констатируя.

— Кто?..

— Дом. Ему важно знать, выдержишь ли ты Сумрак. — Она смотрела серьёзно, почти взрослым взглядом.

Мне захотелось рассмеяться, но не получилось…

— А ты? — выдавил я. — Ты ведь в этом… Сумраке живёшь, да?

Она кивнула.

— Иногда. Когда хочется, чтобы было тихо. Там всегда ночь, и никто не кричит. Даже он.

— Кто — он?

Маруся вдруг улыбнулась, совсем не по-детски.

— Ты сам его услышишь. Когда будешь готов.

Она повернулась и ушла в свою комнату, оставив меня посреди коридора.

«Нервы, — снова, уже в сотый раз за день, сказал я сам себе, стараясь не всматриваться в дрожащие чашки. — Просто нервы и усталость. Руки трясутся».

Я вернулся на кухню. Время, судя по массивным часам с кукушкой в углу, подходило к 12 дня. Семья, по всей видимости, разошлась по своим покоям. В доме воцарилась тишина, которая, как я начал понимать, была его нормальным состоянием. Но сейчас у меня была работа, а работа — лучшее лекарство от дурных мыслей.

Принялся за вечерние обязанности. Степан, перед тем как исчезнуть, оставил мне список, написанный его корявым, но разборчивым почерком. Я разложил листок на столешнице и принялся методично, по пунктам, как заведено на службе, его исполнять.

Первым делом — посуда. Фарфор был тонким, почти прозрачным, с изящным синим узором. Мыть его в посудомойке было бы преступлением. Я заткнул раковину, налил горячей воды, добавил каплю специального средства с запахом миндаля и принялся за работу. Мытье посуды — дело медитативное. Теплая вода, однообразные движения губкой, чистое, скрипучее звучание фарфора. Я расставлял тарелки на сушилке, вытирал начисто хрустальные бокалы, полируя их до блеска мягкой тряпицей. Это была простая, понятная задача с ясным результатом. Никаких невидимых питомцев и плавающих монет.

Затем — уборка столовой. Я пропылесосил персидский ковер, тщательно прошелся щеткой по ворсу. Протер пыль с подоконников и с тяжелых рам темных картин. Проверил, все ли стулья стоят ровно, по линейке. Зажег на буфете одну единственную лампу с абажуром цвета топленого молока — она создавала уютный, локализованный островок света в большой темной комнате.

Следующий пункт — серебро. В буфете, за стеклянной дверцей, хранились столовые приборы. Не алюминиевые армейские, а тяжелые, массивные, из настоящего стерлингового серебра. Степан пояснил, что раз в неделю их нужно чистить. Я нашел специальную пасту и мягкие салфетки. Полтора часа ушло на то, чтобы натирать каждую вилку, каждый нож, каждую ложку, пока они не были подобны зеркалу. Эта монотонная работа успокаивала. Здесь был только я, металл и четкая цель — блеск.

После я обошел первый этаж, проверяя замки на входной двери и на всех окнах. Ручки были массивными, коваными. Замки щелкали с удовлетворительно тяжелым, надежным звуком. Я спустился в подсобное помещение рядом с кухней и проверил счетчики воды и электричества, записав показания в специальный журнал. Все как в армии: учет и контроль.

Заглянул в большую кладовку, где хранились запасы бытовой химии, салфеток, свечей на случай отключения света. Полки были забиты до отказа. Я пересчитал коробки со стиральным порошком, мылом, отметил, что запас лампочек подходит к концу, и сделал пометку в блокноте — доложить Степану о необходимости закупки.

Возвращаясь на кухню, я прошел мимо двери в погреб. Она была заперта. Я машинально дернул ручку — на месте. Массивный железный засов не поддавался. «И слава богу», — мелькнула у меня быстрая, честная мысль.

Вечером, после ужина, я оглядел кухню. Всё было вымыто, вытерто, разложено по полочкам. Идеальный порядок. Армейский порядок. Это зрелище действовало на меня умиротворяюще. Вот он, результат моих усилий. Осязаемый, видимый, логичный.

Финальным штрихом стала подготовка к завтрашнему утру. Я достал из холодильника масло, чтобы оно успело стать мягким, проверил наличие хлеба для тостов, молока для каши, который, как выяснилось, предпочитал Владимир Сергеевич. Кофемолка и кофеварка были сложными, современными аппаратами, явно не вписывавшимися в общую старинную эстетику дома. Я разобрал их, почистил от остатков кофе, засыпал свежие зерна в бункер, чтобы утром оставалось только нажать кнопку. Расставил на подносе чашки для утреннего капучино Маргариты Павловны и маленькую кружку с ящерицами для Маруси.

Я выключил свет на кухне и постоял в темноте, прислушиваясь. Дом был тих. Ни шагов, ни скрипов, ни урчания. Только собственное дыхание и отдаленный, приглушенный гул города за толстыми стенами. Возможно, все странности сегодняшнего дня действительно были плодом усталости и воображения. Возможно, этот дом был просто домом, а его обитатели — просто чудаковатыми, но обычными людьми.

С этим почти успокоившим себя заключением я потушил последний свет в коридоре и направился к лестнице, ведущей на второй этаж, в свою комнату. Рутина сделала свое дело — она убаюкала бдительность, усыпила тревогу. Я был просто уставшим человеком, выполнившим свою норму.

Внезапно в коридоре послышались шаги. Твердые, уверенные. Силуэт мгновенно распался на частицы пыли, танцующие в луне света из окна, а затем исчез вовсе. Холод и звук ушли вместе с ним.

В дверь постучали.

— Геннадий Аркадьевич? — это был голос Владимира Сергеевича. — Все в порядке? Я услышал… шум.

Я глубоко вдохнул, расправил плечи и открыл дверь. На пороге стоял хозяин. Его лицо было спокойным, но взгляд был тем самым — видящим насквозь.