Анастасия Воищева – Кровь на бархате (страница 6)

Но самое страшное — говорили о детях, которые уходили в город и не возвращались. Не просто пропадали, а исчезали бесследно. Вот ещё вчера они бегали по двору приюта, смеялись, дрались за кусок хлеба, строили шалаши из старых тряпок, перешёптывались перед сном — а сегодня их нет. Ни следов, ни криков, ни даже слухов. Никаких свидетельств того, куда они могли уйти, никаких намёков на причину. Только пустые койки в спальне, которые быстро занимали новые сироты — такие же худые, испуганные, ещё не успевшие привыкнуть к запаху сырости и щёлока.

Сестра Марта лишь качала головой, произнося: «Такова их судьба. Такова воля бога». Её голос звучал ровно, без тени сочувствия или тревоги. Монахини читали молитвы — длинные, монотонные строки, которые сливались в единый гул, не приносящий утешения. А воспитанницы переглядывались. В их взглядах читался немой вопрос: «А кто следующий?»

Ария чувствовала, как этот вопрос ползёт по коже, словно ледяные пальцы. Она старалась не смотреть на свеже опустевшие койки. Старалась не прислушиваться к шёпоту по ночам. Но эти слухи, заполняли мысли, не давали дышать.

Кто-то говорил, что детей уводили городские стражники — якобы для работ на портовых складах, где нужны были маленькие ловкие руки. Другие шептали, что виноваты бродяги — те, что прятались в заброшенных домах и искали слабых, чтобы продать их в далёкие края. Третьи — самые молчаливые, самые напуганные — намекали на нечто иное. На то, что исчезали не все дети, а только те, кто отличался. Кто слишком громко смеялся, кто смотрел на мир с любопытством, кто не научился быть тенью.

«Может, их забрали бледные господа?» — мелькнула однажды мысль, и Ария тут же отогнала её. Но образ не исчезал: тёмные дома на холме, кованые решётки, тяжёлые шторы, за которыми скрывалось нечто, ждущее своего часа.

Поэтому она сжимала кулаки до боли, закусывала губу так, что чувствовала железный вкус крови, и повторяла про себя, как заклинание:

«Это не моё дело. Это не моя жизнь. Я просто хочу выжить».

Но иногда, в самые тихие часы ночи, когда даже крысы замирали в своих норах, она всё же задавала себе вопрос — не вслух, а мысленно: «А если это случится со мной?»

И тогда она вжималась в матрас, натягивала одеяло до подбородка, закрывала глаза и представляла прекрасное и светящееся платье — то самое, которое видела однажды.

В один из дней Ария шла к аптекарю, чтобы продать коренья для изготовления лечебного настоя — сестра Марта обещала с этих денег купить хоть немного соли. Путь лежал через площадь, где торговали рыбой, и дальше — мимо высоких домов с резными ставнями.

Утро выдалось сырым и ветреным. Низкие тучи цеплялись за острые шпили городских башен, а порывы ветра поднимали с земли клочья соломы и сухие листья, гоняя их по булыжной мостовой. Воздух пропитался запахом тухлой рыбы — на площади вовсю кипела торговля. Рыбаки в грубых холщовых рубахах выкрикивали цены, размахивая серебристыми тушками, а покупательницы придирчиво щупали брюшки, принюхивались, спорили. Над всем этим гулом висел едкий дым от жаровен, где подрумянивались рыбные пироги.

Ария прижала к груди старую холщовую сумку и ускорила шаг. Она не любила эту площадь — слишком много людей, слишком много глаз. В приюте её учили: «Не привлекай внимания. Не задерживайся. Не смотри в лица». Поэтому она шла, опустив взгляд, следя лишь за трещинами в камнях под ногами.

За площадью начиналась узкая улица, застроенная высокими домами. Их фасады украшали резные ставни, кованые козырьки, лепные карнизы — всё то, что делало их непохожими на серые, обшарпанные стены приюта. Здесь жили не бедняки. Здесь жили те, кто мог позволить себе цветные стёкла в окнах, кованые решётки и слуг у дверей. Ария всегда чувствовала себя чужой в этих кварталах — маленькой, грязной, недостойной даже ступать по этой почти чистой мостовой.

Аптека располагалась на углу оживлённой улицы: витрину плотно заполняли склянки с разноцветными жидкостями, пучки сушёных трав свисали с потолка, а на полках аккуратными рядами выстроились баночки с мазями и порошками. Над дверью тихо позвякивал медный колокольчик, а из приоткрытого окна доносился терпкий запах камфары, ладана и настоя валерианы.

Ария подошла к прилавку — низкому, покрытому пятнами от разлитых снадобий. За ним возвышался сам Игнатий: сухощавый мужчина с острым носом и цепким взглядом. Его пальцы, перепачканные в травах и порошках, ловко перебирали товары, пока он обслуживал очередного покупателя — грузного торговца рыбой, от которого несло тиной и солью.

— Ну что, сиротка, опять с кореньями? — бросил он, едва удостоив её взглядом, когда торговец, кряхтя, покинул аптеку.

Ария молча разложила на прилавке пучки собранных растений: корень валерианы, листья подорожника, соцветия ромашки. Руки её слегка дрожали — не от страха, а от напряжения: каждое растение она выбирала тщательно, зная, что Игнатий не заплатит за порченые листья или гнилые корни.

— Опять эта дрянь? — фыркнул аптекарь, брезгливо перебирая её товар. — Валериана — перезревшая, ромашка — с пятнами. За такое я дам тебе вдвое меньше обычного.

— Но они хорошие! — вырвалось у Арии, прежде чем она успела сдержаться. — Я всё проверила, они свежие…

— Свежие? — Игнатий поднял бровь, и его губы скривились в усмешке. — Ты думаешь, я не вижу, что половина листьев поедена жуками? Или ты хочешь меня обмануть, как другие приютские?

Она прикусила язык. Спорить было бесполезно. В прошлом она пыталась возражать — в ответ получала лишь презрительные взгляды и ещё меньшее вознаграждение.

— Ладно, — наконец буркнул он, отсчитывая монеты. — Вот твои две медяшки. И не вздумай приходить завтра с тем же хламом.

Звон монет о деревянную поверхность прилавка прозвучал жалко — так мало за столько труда. Ария сжала их в ладони, кивнула аптекарю и поспешила к выходу, стараясь не обращать внимания на его пренебрежительный взгляд.

Уже сворачивая за угол, направляясь прочь от яркой витрины и запаха трав, она вдруг замерла. Из тёмного переулка, зажатого между складами с рыбой и заброшенной кузницей, донёсся глухой стон — слабый, но отчётливый, будто кто-то пытался позвать на помощь, но не мог кричать.

Сердце ёкнуло. Она колебалась всего миг, затем шагнула в тень переулка. Запах тухлой рыбы здесь был ещё сильнее, смешиваясь с сыростью и чем-то металлическим — кровью?

За мусорными баками лежал мужчина. На нём был дорогой камзол из тёмно-синего бархата, но ткань оказалась изодрана в нескольких местах, а на рукаве темнело влажное пятно, подозрительно похожее на кровь. Потрепанный вид одежды резко контрастировал с её изначальной роскошью: по обрывкам вышивки и остаткам позолоты на пуговицах можно было догадаться, что некогда камзол стоил немалых денег.

Когда Ария приблизилась, мужчина приподнял голову — и она едва не вскрикнула.

Его лицо поражало неестественной бледностью: кожа была почти прозрачной, сквозь неё проступали тонкие синие прожилки вен. В этом не было ничего человеческого — скорее напоминало восковую фигуру. Но глаза ярко-голубые, ледяные, они словно горели странным огнём, в котором смешались боль, отчаяние и едва уловимая надежда.

Ария невольно отступила на шаг, но тут же замерла, прикована этим взглядом. Что-то в его выражении — не мольба даже, а тихое, беззвучное «помоги» — заставило её переступить через страх.

Она пригляделась и заметила ещё одну странность: несмотря на пасмурный день, когда солнце лишь изредка пробивалось сквозь тучи, на коже мужчины появлялись красные волдыри, будто от ожогов. Они медленно вздувались, затем лопались, оставляя после себя розовые рубцы. Он вздрогнул, когда очередной луч коснулся его щеки, и тихо зашипел, прикрывая лицо рукой.

— Что… что с вами? — прошептала Ария, сама не понимая, почему заговорила. В приюте её учили не вмешиваться, не задавать вопросов, не привлекать внимания. Но сегодня все эти правила казались далёкими и ненужными. Что сильно удивляло ее саму.

Мужчина снова медленно повернул голову в её сторону. Его губы дрогнули, и на мгновение Ария заметила у него во рту нечто странное, блеснувшие в полумраке переулка.

— Помоги — прошептал он, и Ария заметила острые клыки, мелькнувшие между губ. — Мне нужно в тень…

Она замерла. Всё внутри кричало: «Беги! Это нечисть!» Но ноги не слушались. Разум разрывался между инстинктивным страхом и чем-то ещё — тем, что давно было погребено под слоями грязи, боли и молчания.

А потом она увидела его руку — тонкую, почти прозрачную, с синими венами, проступающими под кожей, как у умирающих в приюте. В этом жесте, в этой слабости было что-то до боли знакомое: так выглядели дети, которых забирала лихорадка, так выглядели те, кто терял надежду. Это было не величественное существо из легенд, не грозный «бледный господин» — а просто страдающий человек. Или почти человек.

— Сюда! — хрипло сказала она, срывая с головы платок. — В тень!

Не дожидаясь ответа, Ария огляделась. В нескольких шагах от переулка, у стены старого склада, стояла покосившаяся телега с рваным брезентом. Не раздумывая, она бросилась к ней, сдёрнула грязную ткань и вернулась к раненому. Руки дрожали, но она действовала быстро, почти машинально: накинула брезент на мужчину, прикрыв его от солнца, затем осторожно подцепила край и потянула, пытаясь переместить его в более глубокое затенение — туда, где стена дома создавала плотную чёрную полосу прохлады.