Анастасия Вежина – Танец с демоном (страница 8)

– Теперь ваша сторона.

Он остановился. Повернулся ко мне – полностью, прямо. Янтарные глаза без выражения.

– Право на семь желаний, – сказал он.

Тишина.

Я слышала, как где-то в глубине катакомб капает вода. Равномерно. Раз в несколько секунд.

– Желаний, – повторила я.

– Семи. В любое время. В любом порядке. Без права отказа.

– Что считается желанием?

– Любое действие или бездействие, которое я формулирую как своё право в рамках пакта.

– Это предельно широкая формулировка.

– Да.

Я смотрела на него. Он смотрел на меня. В этом молчании не было ничего угрожающего – оно было рабочим. Двое людей у стола с документом, каждый из которых понимает: следующее слово будет иметь значение.

– Ограничения, – сказала я. – Желание не может требовать действия, которое нанесёт прямой физический вред жителям Карастеля.

– Принято.

Слишком быстро. Я отметила это.

– Желание не может требовать отречения от регентства или передачи власти третьей стороне.

– Принято.

Снова – без паузы. Значит, это не то, что его интересует. Что-то другое.

– Желание не может— – Я начала следующее ограничение и не закончила.

Он сделал шаг вперёд.

Один. Медленный. Ровно такой же, как вчера – намеренный, с той же весовой категорией, что и у его молчания. Он встал у края внешнего круга, напротив меня, и смотрел сверху вниз – не потому что я маленькая, а потому что разница в росте была именно такой: он был выше, и сейчас это ощущалось.

– Ты перечисляешь то, чего не хочешь, – сказал он. – Но ты не знаешь, чего хочу я. Следовательно, твои ограничения попадают мимо.

Это было – правдой. Неприятной, точной правдой.

– Тогда скажите, что именно вы намерены требовать.

– Нет.

– Почему?

– Потому что семь желаний – это семь возможностей. Я не буду сужать их заранее.

Я думала быстро. Схема без вырванной трети. Семь. Право. Постепенная цена – не единовременная. Именно так это читалось в тексте, именно так это ощущалось сейчас: не «отдай всё сразу», а «отдавай по частям, и каждая часть будет именно той, которую больнее всего терять».

– Каждое желание будет предложено к исполнению – не приказано, – сказала я. – Я сохраняю право сказать «нет» на одно желание из семи без последствий для пакта.

Пауза. Настоящая, не рабочая.

– На одно, – произнёс он наконец.

– На одно.

– И если откажешь на второе – пакт разрывается.

– Если откажу на второе без уважительной причины – пакт разрывается.

– Кто оценивает «уважительность»?

– Взаимно. Оба должны согласиться, что причина уважительна.

Он смотрел на меня долго. Потом – очень медленно – кивнул. Один раз. Как будто проставил подпись.

– Принято.

– Тогда я хочу понять конечную точку, – сказала я. – Что происходит после седьмого желания?

Молчание.

Долгое. Намного длиннее любого предыдущего.

– Это определяется природой пакта, – сказал он.

– Это не ответ.

– Это единственный ответ, который у меня есть на данный момент. – Что-то в его голосе изменилось – на полтона, не больше. – Природа пакта – не константа. Она меняется в зависимости от того, как желания исполняются и чем они берутся.

– Вы говорите: я не знаю, что будет в конце.

– Я говорю: конец зависит от пути.

Я думала об этом. О вырванной трети свитка. О том, что кто-то очень аккуратно, по линии, убрал именно то, что шло после слова «семь».

– Принято, – сказала я.

И потому что это было важно произнести вслух, и потому что формулировки здесь имели буквальный вес:

– Я – Элара Эстельвейн, регентша Карастеля, принимаю условия пакта. Право на семь желаний в обмен на защиту города до прекращения пакта по взаимному согласию или форс-мажору. Одно желание из семи я могу отклонить без разрыва пакта.

Воздух сгустился раньше, чем я договорила последнее слово.

Не как в первый день – не давлением и не холодом. Иначе. Как будто что-то, что до этого момента было потенцией, – стало фактом. Как будто слово упало на весы, и весы качнулись, и теперь обе чаши заняты.

Он протянул руку.

Не для рукопожатия – ладонью вверх. Ждал.

Я вложила в неё свою – правую, с кольцом-печаткой. Его пальцы сомкнулись вокруг моего запястья. Не крепко. Ровно настолько, чтобы держать.

И потом – жжение.

Начавшееся изнутри, не снаружи: не от его руки, а от самой кожи, как будто что-то под ней проснулось и потянулось к поверхности. Горело – не долго, несколько секунд – и потом схлынуло, оставив что-то, что не было болью, но было присутствием. Постоянным, тихим, как пульс в чужом месте.

Я посмотрела на запястье.

Метка. Тёмная, почти сажевая линия – тонкая, с изгибом – шла от косточки запястья внутрь, к центру. Не рунический знак – просто линия. Единственная. Как первая черта в записи, которую ещё не дописали.

– Согласна, – сказала я. Вслух. Потому что схема требовала произнести это слово после печати.

В воздухе – секунду, не дольше – запахло пеплом.

Я не была уверена, что это не моё воображение. Я не стала это проверять.

Он отпустил моё запястье.

– Первое желание я назову позже, – сказал он.

– Когда?