Анастасия Вежина – Научи меня не исчезать (страница 5)
Кто-то сразу заговорил про расписание, кто-то — про учебники.
Жизнь в школе всегда быстро накрывает любые “высокие темы” толстым слоем рутины.
Я поднялся и увидел, как Соловьёва собирает бумаги.
Спокойно.
Даже немного отстранённо — будто внутри у неё есть место, куда никто не допускается.
Она поймала мой взгляд.
Не улыбнулась.
И не отвела глаза.
Это был третий раунд.
Молчаливый.
Самый неприятный.
Я вышел в коридор и почти сразу почувствовал чужой взгляд сбоку.
Зацепина.
Анна Валерьевна стояла у окна и смотрела на меня так, как смотрят не на коллегу, а на территорию, которую кто-то начал оспаривать.
Её улыбка была на месте.
Только глаза стали узкими.
— Андрей Викторович, — сказала она, догнав меня у поворота. — Ну как вам выступление?
“Выступление”.
Она специально сказала так, будто это театр.
Будто Соловьёва — актриса.
— Посмотрим, — ответил я.
Анна Валерьевна чуть наклонилась ближе.
— Вы слишком серьёзно к ней отнеслись, — произнесла она тихо. — Это… опасно.
Я понял, что она имеет в виду, и мне стало холодно не из-за неё.
Из-за точности её интонации.
Она почувствовала мой сбой.
— Опасно — это когда взрослые начинают верить в сказки, — отрезал я.
И пошёл дальше, не давая ей продолжить.
В своём кабинете я закрыл дверь и впервые за утро позволил себе остановиться.
Тишина накрыла, как плотная ткань.
Обычно это помогает.
Сегодня — нет.
Я сел за стол и уставился в пустую страницу журнала.
Цифры, темы, контрольные — всё было на своих местах.
Правильная система.
И всё же внутри что-то сдвинулось.
Я вспомнил, как она отвечала.
Не идеологией.
Не нападением.
А спокойным “я понимаю, где я работаю — поэтому пришла с планом”.
Слова, которые обычно не работают, вдруг задели.
Потому что это были не украшения.
Это были… факты её внутренней дисциплины.
И меня это взбесило.
Потому что я почувствовал уважение.
Слабое, неохотное, как первый ледяной дождь по коже.
И потому что уважение — это шаг к тому, чего я себе не позволяю.
Она не сломалась.
И в этот момент я, кажется, впервые за много лет почувствовал что-то, кроме желания прикрыться бронёй сарказма.
И это меня окончательно разозлило.
Глава 3
Если в частной школе и бывают “первые дни”, то они выглядят не как праздник, а как проверка на выживание.
Не для детей — для взрослых.
После педсовета прошло несколько дней. Достаточно, чтобы улыбки коллег снова стали привычными, а внутри у меня успело осесть всё сказанное и несказанное. Достаточно, чтобы “Школа сердец” из чужой новости превратилась в пункт расписания — такой, который можно тихо саботировать: “ой, кабинет занят”, “ой, класс уехал”, “ой, родители против”.
Достаточно, чтобы я каждое утро просыпалась на пять минут раньше будильника — и в эти пять минут успевала почувствовать ровно две вещи: злость и страх.
Злость — потому что мне заранее запрещали конфликтовать.
Страх — потому что конфликт всё равно случится, просто позже и громче.
Я пришла в школу раньше, чем обычно. В коридорах было пусто, охранник лениво пролистывал новости в телефоне, а на стеклянных дверях ещё держались следы ночной уборки — идеальная чистота, которая притворяется спокойствием.
В кабинете психолога пахло бумагой и вчерашним кофе. Я открыла окно на проветривание и разложила на столе материалы: карточки с эмоциями, листы для “контракта”, маркеры, таймер на телефоне. Смешно, что в XXI веке взрослый человек готовится к сорока пяти минутам с подростками, как к экспедиции: взять всё, что может спасти, если начнутся непредсказуемые погодные условия.
Елена Дмитриевна заглянула в дверь без стука — по-дружески, как всегда.
— Ты тут как на фронт собралась, — сказала она и поставила на мой стол картонный стаканчик. — Держи. Кофе. И моральную поддержку.
— Моральную поддержку тоже в стаканчик положила? — попыталась я пошутить, но вышло натянуто.
Елена оценила меня быстро и точно.
— Боишься?