Анастасия Вежина – Научи меня не исчезать (страница 10)

— Да знаю я, — буркнул он и дописал.

Решение было не идеально, но рабочее.

Я кивнул.

— Садись. Оценку потом.

Он вернулся на место.

И я заметил, что Захаров — тот самый тихий, которого обычно давят взглядом, — сидит чуть ровнее.

Он не выглядел счастливым или спокойным, зато уже не сжимался в комок.

Мел в руке вдруг стал раздражать.

Я положил его на полку слишком резко.

— Продолжаем, — сказал я классу. — Кто следующий?

Урок пошёл.

Я делал свою работу: спрашивал, объяснял, резал по ошибкам.

Они отвечали, ошибались, злились, делали вид, что им всё равно.

И всё же в воздухе стояло что-то новое, едва ощутимое — как в комнате после того, как кто-то открыл окно.

Свежесть не делает тебя счастливее. Она просто не даёт задохнуться.

На перемене Волков прошёл мимо меня к двери и бросил, не глядя:

— Нормальная тема. Эти… квадратные.

Он сказал это так, будто признаться в интересе — почти стыдно.

Я мог бы ответить колкостью.

Мог бы поставить на место.

Мог бы сделать вид, что мне всё равно.

Вместо этого я коротко кивнул:

— Учись, Волков. Жизнь квадратных не любит.

Он хмыкнул и ушёл.

И тут мне стало по-настоящему некомфортно.

Потому что я почувствовал — не радость даже, нет.

Удовлетворение.

Какое-то извращённое, профессиональное: “работает”.

Не только моя система. Чья-то ещё.

Я вышел из класса и пошёл в учительскую, надеясь, что рутина вылечит лишние мысли.

В учительской, как всегда, пахло кофе, бумагой и чужим раздражением.

Кто-то жаловался на расписание, кто-то обсуждал родителей, кто-то искал, где распечатать контрольные.

Школа — это не храм знаний. Это коммунальная квартира взрослых людей, у которых нет права уставать.

Я взял кружку, налил себе чёрный кофе из автомата. Вкус был как у школьных реформ: горько и без обещаний.

И увидел Соловьёву.

Она сидела за столом у окна, согнувшись над какими-то листами. Волосы собраны небрежно, на рукаве — след от маркера.

Передо мной сидела не идеалистка с плакатом и не “психологиня”, которая сейчас всех спасёт. Просто человек, который работает.

Рядом с ней стояла Светлова — Елена Дмитриевна — и что-то говорила тихо, но с выражением.

Соловьёва слушала и иногда кивала, делая пометки.

Не спорила. Не театральничала.

Делала работу, которую никто не видит, пока она не провалится.

В моей голове сама собой всплыла старая привычка: обесценить.

“Бумажки”.

“Методички”.

“Психологические игры”.

Но обесценивать было сложнее, когда видишь усталость на лице человека, который не притворяется.

Когда видишь, как он держит себя в руках не на педсовете, а в обычный день, в середине смены, когда кофе уже не спасает.

Соловьёва подняла глаза и заметила меня.

Не улыбнулась.

Не вызвала на дуэль.

Просто посмотрела — спокойно, ровно, как будто её внутренний “контракт” работает и с взрослыми.

Я отвёл взгляд первым, и это разозлило.

Чтобы вернуть контроль, я сделал то, что умею: подошёл и включил голос, который превращает разговор в задачу.

— Волков, — сказал я, как бы между делом. — У вас с ним что?

Соловьёва не сразу поняла, что я к ней. Потом кивнула:

— Разговоры.

— Разговоры, — повторил я. — Это вы так называете вмешательство?

Она сложила бумаги в стопку. Аккуратно. Слишком аккуратно для человека, которого можно легко вывести из себя.

— Я так называю работу, — сказала она. — Пока без чудес.

— Чудеса у нас не оплачиваются, — сухо заметил я.

Она приподняла бровь.

— Значит, я делаю всё правильно.

Елена Дмитриевна кашлянула, будто ей стало неловко находиться рядом с нами.

— Андрей Викторович, — сказала она осторожно. — Вы же видели в коридоре…

Я посмотрел на неё.