Анастасия Вежина – Наследие для двоих (страница 18)

– О бизнесе, – отвечаю я.

– Ты уходишь с ним в нишу и говоришь «о бизнесе», – его голос тихий, но в нём слышна сталь. – Ты считаешь меня идиотом?

– Я считаю тебя человеком, который любит контролировать, – отвечаю я. – И которому сейчас неудобно, что он не контролирует.

Его челюсть напрягается. Он делает шаг ближе, и расстояние между нами становится слишком маленьким для «делового».

– Ты играешь, – говорит он.

– Я собираю данные, – отвечаю я.

Его рука на талии чуть сдвигается, и я чувствую это всей кожей. Ноги снова становятся ватными – не от слабости, от того, как тело реагирует на близость, которую разум не планировал. Я держу лицо.

– Ты ревнуешь? – бросаю я.

Слова выходят остро, как игла. Я тут же жалею – не потому что «ой». Потому что в этой игре такие вопросы оставляют следы.

Марк смотрит мне в глаза.

– Я защищаю свои инвестиции, – отвечает он.

Он произносит это спокойно, почти ровно. Но я вижу: на его виске всё ещё пульсирует вена. И танец становится не танцем, а борьбой за дыхание.

– Тогда расслабься, – говорю я. – Я не инвестиция, которая продаётся по первой цене.

– Ты – инвестиция, которая может взорвать всё, – отвечает он.

– И ты это знаешь только сейчас? – спрашиваю я.

Он молчит. Музыка тянет нас по кругу, и вокруг мелькают чужие лица, чужие улыбки, чужие оценки. Алиса где-то рядом, я чувствую её взгляд спиной. Кирилл, я уверена, тоже смотрит.

Марк наклоняется ближе, так что его дыхание касается моего уха. Голос становится ещё тише.

– Не смей играть с Кириллом, – говорит он. – Он сожрёт тебя.

Это звучит не как «я ревную». Это звучит как предупреждение человека, который видел, как таких ломают. И в этом предупреждении нет красивых слов. Есть только опыт.

Я поворачиваю голову чуть-чуть, ровно настолько, чтобы ответить ему в ту же дистанцию.

– Я не еда, Марк, – говорю я. – Я охотник.

Он замирает на долю секунды. Рука на моей талии становится жёстче, как будто он удерживает не меня – себя.

Музыка обрывается на переходе, и вокруг слышны аплодисменты, смех, звон бокалов. Но я слышу только его дыхание и собственное, слишком ровное для того, что происходит.

Марк не отпускает меня сразу.

– Тогда запомни одно, – говорит он, глядя мне в глаза. – Охотников тоже пристреливают.

И в этот момент я понимаю: сегодняшний вечер не про свет и шампанское. Он про объявление войны.

Только я ещё не знаю, кто выстрелит первым.

Глава 8

Марк

В офисе в выходной звук уведомлений слышится громче, чем в будний день.

Тишина не глушит, а выносит на поверхность всё лишнее: щелчок лифта, шорох кондиционера, собственные шаги по стеклянному коридору. Я ставлю стакан с кофе на стол и не пью. Кофе пахнет правильно – горько, ровно, как контроль. В голове – не кофе.

В голове – рука на её талии и взгляд Кирилла, который цеплялся за Арину, будто он уже что-то забрал и теперь просто проверяет, заметил ли я.

Я открываю ноутбук, поднимаю доступы к финансовым отчётам по внутренним займам. Не потому что «вдруг». Потому что «слишком удобно». За последний квартал в цифрах начали появляться гладкие, почти красивые линии. Они всегда появляются перед тем, как кто-то собирается объяснить провал «рынком».

Рука сама сжимает мышку сильнее. Челюсть сводит.

Дверь кабинета не стучит – она открывается, как будто у человека есть на это право. Это право есть у двух типов людей: у тех, кто работает со мной много лет, и у тех, кто считает, что может.

Кирилл входит с улыбкой, которая не касается глаз.

– Даже в субботу на посту, Марк? – он окидывает взглядом стол, экран, папку у края. – Трогательно.

Я не предлагаю ему сесть.

– Ты тоже в субботу на посту, – отвечаю я. Голос тихий. Такой обычно слышат только те, кто понимает, что крик уже был – и закончился. – Или зашёл проверить, не скучно ли мне без твоих советов?

Кирилл усмехается, подходит ближе, останавливается у окна. Панорама города за стеклом – дорогая открытка. Он любит стоять так, чтобы свет делал его «правильным».

– Советы? – он склоняет голову. – Я зашёл по делу. На приёме ты был… напряжён.

Я не моргаю.

– Ты был слишком близко к Арине, – говорю я.

Слова ложатся на стол между нами как папка с грифом. Кирилл не сразу отвечает. Он выдерживает паузу – любит паузы. В паузах люди начинают оправдываться. Я не начинаю.

– Вот оно что, – наконец произносит он. – Ты решил поиграть в рыцаря?

Я медленно откидываюсь в кресле. Спинка не скрипит – в этом кабинете даже мебель умеет держать лицо.

– Я решил напомнить тебе границы, – говорю я. – Она со-директор. И она живёт в одном доме со мной по условиям траста. Твои «знаки внимания» в эту конструкцию не вписываются.

Кирилл поворачивается от окна. Глаза становятся уже.

– Ты говоришь «она», а звучит как «моё», – мягко бросает он.

Я улыбаюсь ровно, без радости.

– Ты пришёл спорить о семантике? Или у тебя есть причина ходить вокруг неё кругами?

Кирилл делает шаг ближе. Запах его дорогого парфюма режет нос – слишком сладкий, как обещания.

– Причина одна, Марк, – говорит он тише. – Компания. Ты слишком долго жил с мыслью, что контролируешь всё. А у нас уже… проблемы.

Я смотрю на него внимательнее. Он произносит «проблемы» так, будто это не риск, а козырь. Я жду продолжения.

Кирилл поднимает ладони в жесте «я же не враг».

– Ты правда думаешь, что бухгалтерия сама по себе вдруг стала ошибаться? – он кивает на мой экран. – Или что некоторые документы не менялись там, где им не положено?

Внутри что-то щёлкает. Не удивление – подтверждение.

– Ты это знаешь, – говорю я.

Кирилл усмехается.

– Я многое знаю, – отвечает он. – Вопрос в другом. Ты уверен, что готов знать всё? И что Арина… – он делает паузу, – безопасна в этой истории?

Я встаю. Не резко – достаточно, чтобы стол между нами перестал быть барьером. Костяшки на руках белеют, когда я упираюсь ладонями в край столешницы.

– Не тяни её сюда, – произношу я. – Если ты решил играть с документами – играй со мной.

Кирилл поднимает брови.

– Я? – он делает шаг назад, будто я брызнул кислотой. – Я вообще-то в совете директоров, а не в подвале с архивами. Ты же любишь всё делать сам. Как в детстве. Как всегда.

Он разворачивается к двери, но на пороге оборачивается.