Анастасия Вежина – Измена без любовницы (страница 4)

— Ну да. Непубличный бенефициар. И что?

— Марк Тихонов — мой законный муж. Мы состоим в зарегистрированном браке три года.

Нестеров медленно, очень аккуратно поставил кофе на стол. Его брови поползли вверх, а взгляд остекленел, словно он пытался сопоставить несовместимые математические величины.

— Подожди… Твой муж? Тот самый тихий парень из проектного бюро, о котором ты рассказывала? Который чертежи по ночам чертит?

— Тот самый. Только он не просто тихий парень. Он сын Дмитрия Черногорова. Того самого Черногорова, который шестнадцать лет назад руководил «Северным Контуром» и свалил растрату на моего отца.

В кофейне громко зашипела кофемашина, взбивая молоко. За соседними столиками звенели чашки, клерки в накрахмаленных рубашках обсуждали котировки и пробки на ТТК. Обычный офисный полдень. А у нашего столика воздух словно выкачали насосом.

Нестеров побледнел.

— Твою мать, Вера… — выдохнул он одними губами. — Ты… ты знала?

— Если бы я знала, Павел Андреевич, я бы потребовала самоотвод еще на стадии тендерной заявки. Вы знаете меня пять лет. Я узнала об этом двадцать минут назад. Из документа на тридцать втором этаже.

Шеф откинулся на спинку дивана и потер переносицу. Его мозг, привыкший просчитывать юридические и репутационные риски, сейчас работал на предельной скорости.

— Это катастрофа. Если мы сейчас скроем это, а Ратников или банк раскопают родство позже — «Аверс» вылетит из аккредитации ЦБ навсегда. Нас похоронят под исками за недостоверность заключения. А если раскроем прямо сейчас… комитет по аудиту обязан будет снять нас с проекта. Банк не примет отчет, подписанный женой председателя совета холдинга, который мы проверяем!

— «Аверс» не снимут, если мы сами, первыми зафиксируем факт конфликта до подписания мандата, — твердо сказала я. — И если изменим структуру группы.

Нестеров прищурился: — Что ты предлагаешь?

— Я немедленно пишу официальное уведомление на имя Воронцовой и в наш юридический департамент. Полное раскрытие: свидетельство о браке, дата заключения, отсутствие совместных коммерческих активов. Я добровольно снимаю с себя полномочия руководителя проверки и право подписи любых итоговых документов. Единственным подписантом остаетесь вы. Моя роль — исключительно старший технический аналитик. Все мои выборки, модели и расчеты будут подлежать независимому перепрочтению вторым аналитиком без моего участия.

Нестеров долго смотрел на меня. В его взгляде профессиональное потрясение боролось с искренним человеческим сочувствием.

— Ты понимаешь, что ты делаешь, Вера? Ты отдаешь главное дело своей карьеры. Если Воронцова вообще согласится оставить тебя в группе, ты будешь сидеть на черновых массивах без права голоса. Никакого триумфа. Никакого партнерства в этом году.

— Мне не нужен триумф, Павел Андреевич, — я сжала пальцы в замок, чувствуя, как ногти впиваются в кожу. — В этих спорных сделках шестнадцатилетней давности фигурирует имя моего отца. А текущие сделки Ратникова подозрительно напоминают старую схему. Я останусь на этом проекте. Даже если мне придется проверять каждую цифру под микроскопом и без права ставить свою подпись. Но для этого мы должны быть абсолютно чисты перед комитетом.

Нестеров тяжело вздохнул, достал телефон и набрал номер: — Ирина Борисовна? Добрый день. Это Нестеров. Нам необходимо срочно внести изменение в протокол допуска до подписания мандата. Мы с Верой Сергеевной сейчас поднимемся к вам.

В нашу съемную квартиру на Песчаной улице я вошла в начале третьего.

Здесь все было прежним. Солнечный свет падал сквозь тюль на деревянный паркет. В раковине стояла его немытая турка. На спинке стула висела его домашняя клетчатая рубашка — та самая, в которой он любил читать по вечерам, закинув ноги на журнальный столик. Я подошла, провела пальцами по мягкой, застиранной байке. Она пахла им — можжевеловым гелем для душа, табаком и свежим хлебом.

Меня накрыло такой волной удушающей, животной тоски, что я согнулась пополам, прижав рубашку к лицу.

«Господи, за что? За что ты так со мной?»

Перед глазами стояли три года. Наши простые, счастливые три года. Как мы считали деньги в «Ашане», выбирая сыр по акции. Как он часами возился с моим стареньким ноутбуком, меняя термопасту, чтобы он не грелся. Как в прошлом году, когда я свалилась с тяжелым гриппом, он сидел у моей кровати три ночи подряд, обтирал меня мокрым полотенцем и поил клюквенным морсом из ложечки.

Все это время он был миллиардером. Наследником огромной промышленной империи. Человеком, одно слово которого могло изменить судьбы сотен людей.

И он смотрел, как я выкраиваю деньги из своей зарплаты, чтобы купить ему на день рождения хороший японский спиннинг.

Я отбросила рубашку в сторону, словно она была ядовитой, и вытащила из шкафа большой дорожный чемодан.

Я действовала механически, как на финансовой ревизии. Открыла шкаф. Свои платья, костюмы, белье — на кровать, затем ровными стопками в чемодан. Обувь — в нижний отсек. Никаких совместных вещей. Никаких подарков. Книги по экономике, рабочий ноутбук, папка с моими личными документами: свидетельство о рождении, диплом, мамины старые письма.

Обручальное кольцо давило на палец, словно раскаленный железный обруч. Я стянула его, положила на полированную поверхность трюмо, прямо на сложенную пополам утреннюю записку про гидравлику цеха.

Щелчок замка во входной двери раздался в тот момент, когда я застегивала молнию на чемодане.

Марк вошел быстро, даже не разуваясь, бросил пальто на банкетку в прихожей и замер в дверях спальни. Он уже переоделся — снял пиджак и галстук, оставшись в одной белой рубашке с расстегнутым воротом и закатанными рукавами. Он тяжело дышал, словно бежал по лестнице пешком.

Его взгляд упал на чемодан, стоящий у кровати. Затем — на пустое трюмо и золотой ободок кольца.

— Не делай этого, Вера.

— Я уже сделала, — я защелкнула замки чемодана и выпрямилась.

— Куда ты пойдешь? — он сделал шаг в комнату, но остановился, наткнувшись на мой ледяной взгляд. — В гостиницу? К матери? Ты хоть понимаешь, как это выглядит?

— Мне плевать, как это выглядит. Я сняла номер в бизнес-отеле около офиса на неделю. Дальше сниму квартиру. Сама.

— Вера, прекрати пороть горячку! — в его голосе прозвучало отчаяние. — Я не держу тебя силой! Если ты не хочешь меня видеть — оставайся здесь! Это оплаченное жилье, здесь твои книги, твои цветы, твоя кухня! Я уеду! Я сейчас же соберу сумку и уйду, ты даже не услышишь, как хлопнет дверь!

— Я не останусь в доме, где каждая стена пропитана твоим враньем.

Марк провел ладонями по лицу, взъерошив волосы, и опустил руки. Он выглядел раздавленным, но я слишком хорошо помнила его холодное спокойствие за столом совета директоров, чтобы снова поверить этой уязвимости.

— Я не врал тебе о том, что чувствую, — глухо сказал он. — Я любил тебя каждую секунду этих трех лет. И люблю сейчас.

— Тогда почему ты не ответил мне в холле? — тихо спросила я. — Почему ты не сказал, что встретил меня случайно?

Он закрыл глаза. Его челюсти сжались. Он снова выбрал молчание. Тот же самый отказ, завернутый в тяжелую, мучительную паузу.

— Вот видишь, — я взялась за ручку чемодана и покатила его к выходу. — Ты даже сейчас пытаешься контролировать размер ущерба. Ты боишься сказать правду, потому что знаешь: назад дороги не будет.

Он пошел за мной в прихожую. Стоял у двери, глядя, как я надеваю плащ и беру в руки сумку с ноутбуком.

— Воронцова позвонила мне полчаса назад, — произнес он мне в спину. — Ты подала официальное раскрытие конфликта. Сама. Без согласования со мной.

— Я сделала свою работу. Как положено по закону.

— Ты лишила себя руководства проектом, Вера. Нестеров заберет себе весь статус. Тебя загнали в рамки рядового аналитика под тройной контроль!

— Я не продаю свою профессиональную независимость, Марк. Ни за миллионы, ни за твое кресло председателя. И запомни: если ты попытаешься вмешаться, если попробуешь через Воронцову облегчить мне жизнь или вернуть мне статус — я подам официальную жалобу в комитет по аудиту и выйду из проверки вообще.

Я взялась за ручку входной двери.

— Мы разводимся? — спросил он тихо. Этот вопрос дался ему с видимым, физическим трудом.

Я замерла на пороге. В горле стоял горький ком, сердце колотилось где-то в горле, но я нашла в себе силы повернуться.

— Я не знаю, Марк. Сейчас я просто не могу на тебя смотреть. Решение о нашем браке я буду принимать тогда, когда закончится эта проверка. Не раньше.

Он не двинулся с места. Не попытался преградить мне путь, не схватил за плечи, не пообещал золотые горы. Он просто стоял в полутемной прихожей нашей маленькой съемной квартиры — высокий, чужой, страшный в своей непостижимой тайне человек — и смотрел, как я переступаю порог.

Я вышла на лестничную клетку и сама потянула тяжелую дверь на себя. Замок щелкнул. Глухо, окончательно, отрезая три года моей жизни.

В крошечном стандартном номере гостиницы на Ленинградском проспекте пахло казенным стиральным порошком и кондиционером.

Я сидела на краю жесткой застеленной кровати, не снимая плаща. За окном шумел вечерний поток машин, ползли бесконечные цепочки красных габаритных огней. На тумбочке лежал телефон.

Экран вспыхнул. Пришло входящее письмо с рабочей почты.