Анастасия Вербицкая – Иго любви (страница 32)
– Прежде всего, она вам – не Надя, а Надежда Васильевна Мосолова. Мы вчера обвенчались с ней!.. А… вы этого не знали?.. Вы, значит, не были в театре? А теперь, так как жена моя больна, и принять вас не может, то… прошу мне передать…
Он смолкает внезапно.
Трагик, пошатнувшись, хватается за край стола. Бархатная скатерть сползает. С глухим стуком падает на ковер бронзовая пепельница.
Садовников опускается в кресло, облокачивается на стол и прячет лицо в руках.
«Неужели плачет?..» – испуганно думает Мосолов, глядя на широкие плечи и упрямый затылок. Как беспомощен, как жалок сейчас этот большой человек!
«Боже, Боже… что я сделала? – рыдающими звуками шепчет за дверью Надежда Васильевна. – Сама… своими руками… Поддержи меня, Владычица!.. Ведь для Верочки… для нее одной…»
Как тихо в гостиной!.. Мосолов еле дышит. Угас блеск его глаз.
Садовников поднимает голову и тупо глядит перед собой.
Потом встает, оглядывается, не поднимая головы, с трудом ворочая шеей, как бык, готовый ринуться в бой. Взгляд его падает на загнутые носки красных сафьяновых туфель.
Он смотрит на Мосолова, словно видит его в первый раз. Мутен и тяжел этот взгляд.
«Пропил я мое счастье, – мелькают обрывки мыслей во вдруг опустевшей голове. – Неужто из-за Верки?..»
Он чего-то ищет глазами. Потом идет к двери медленно, тяжко, как медведь, ступая на всю пятку.
Мосолов подает ему шапку. Только тут Садовников приходит в себя. Угрюмо глядит он опять в смущенное и все-таки жизнерадостное лицо.
– Н-ну!.. Совет да любовь!.. Дай ей Бог не скаяться… Меня она побоялась, что счастья ей не дам… В вас поверила… А вы-то… Э-эх!..
Он махнул рукой.
Дверь этого дома закрылась за ним навсегда.
Рядом в комнате, спрятавшись за занавес, Надежда Васильевна глядит на него, когда он идет под окном тяжелыми шагами, повесив голову. Весь такой крупный, могучий, созданный для власти!..
Она не замечает градом бегущих слез.
Она должна была так поступить. Должна была отгородиться от него высокой стеной… Такой высокой, чтоб из-за нее не услышать его мольбы о прощении. Такой, глухой стеной, за которой замрет беззвучно ее собственная тоска по нем, ее жгучие сожаления о потерянном… В тот роковой день разрыва с Садовниковым, не поняла ли она мгновенно, какое жестокое будущее готовит его ревность к прошлому не только ей самой, но, главное, ее Верочке?.. Себе обиду простить она могла. Ребенку – нет…
«Он замучил бы нас обеих… А Саша – ангел… Конечно, ревность – такой ад… Кто не страдал сам, не поймет… Смерть легче… За что же клясть его теперь?.. Ах, если б только мне забыть его!.. Если б когда-нибудь забыть его ласку…»
Она рыдает, спрятав лицо в занавеси окна.
Мягкие руки обхватывают ее сзади. И кудрявая голова прижимается к ее плечу.
– Наденька… Милая…
– Оставь!.. Оставь меня! – жалобно кричит она. Убегает в спальню и запирается на ключ.
Он смотрит ей вслед, закусив губы. Глаза его уже не смеются.
Наконец назначен
Антрепренер вздохнул свободно за все эти ужасные дни. Гастролер явился на репетицию трезвый, мрачный, но вполне корректный. Он сразу взял настоящий тон, и все подтянулись.
В утро генеральной репетиции Надежда Васильевна лихорадочно одевается и выходит.
– Куда ты, Надя? – спрашивает ее муж.
– Я играю завтра… До свиданья, Саша!.. Боюсь опоздать.
– Играешь?.. Ты?.. Ведь ты же отказалась…
– И глупо… Дело прежде всего… Наконец… мне будет легче так… Не держи меня, Сашенька, ради Бога!..
– Я пойду с тобой, – говорит он, и глаза его темнеют.
– Как хочешь, – устало бросает она. – Но, по-моему, раз ты идешь туда, почему бы тебе и не играть?
– Я роли не знаю, – капризно отвечает он.
– Выучишь… Ах, Саша, Саша!..
Она подходит. Кладет ему руки на плечи. Смотрит матерински нежным взглядом в его огорченное лицо. Потом целует его веки с длинными загнутыми ресницами. И глубокий вздох срывается у нее.
«Неужели пришла?» – в один голос удивляются актеры, услыхав за кулисами голос Надежды Васильевны. И все с жестоким любопытством оглядываются на Садовникова.
Он не докончил фразы. Побледнел. Пристально смотрит за кулису, откуда несется ее взволнованный, короткий смех.
Вошла. И точно обожгла взглядом лицо Садовникова. На него первого, на него одного посмотрела… И тотчас отвернулась. И все без слов поняли, что она его не разлюбила, что она несчастна.
Мосолов слишком весел. Всем неловко от его веселья.
Надежда Васильевна читает свою роль однозвучно, словно затверженный урок:
«Мозг может изобретать законы для крови, но горячая натура перепрыгивает через холодное правило…
Впрочем, такое рассуждение некстати теперь, когда мне предстоит выбрать себе мужа…»
И вдруг этот однозвучный голос начинает вибрировать:
«Увы!.. К чему я говорю – «выбрать»? Я не имею права ни избрать того, кого сама желала бы… ни отказать тому, кто мне не нравится…»
Спазм на миг перехватывает ее горло. Все встрепенулись, переглядываются… Смотрят на Садовникова. У него дрогнули веки. Ресницы опустились… Мосолов, чуть-чуть сощурившись, с застывшей улыбкой стоит у кулисы и глядит на жену.
«Не жестоко ли, Нерисса, что я никого не могу выбрать и никому не смею отказать?»
Этот страстный крик Порции отдается в душе у всех.
Глаза Мосолова темнеют. Напряженная улыбка похожа на гримасу. Он вспоминает. Через знойный бред его исступленной страсти выступают сейчас перед ним отдельные факты, о которых он почти не помнил, – впечатления, которые таились в подсознании. Вспоминает, что жена отдалась ему с покорностью и плакала в его объятиях. Но не ответила ни на один его поцелуй.
В душе его борются бешенство и стыд. Ревность и жалость…
«Пальцем не трону теперь», – думает он, слушая ее крепнувший голос, с облегчением чувствуя, что она уже овладела собой. «Пусть
Садовников ведет репетицию с необыкновенным подъемом. Все взвинчены. Все старательно играют. Закулисная драма отодвинулась.
Надежда Васильевна сидит на сцене в стороне и слушает, опустив голову. Она чувствует, что муж следит за нею. Только изредка метнет она горячий взгляд на трагика и опять опустит ресницы на побледневшие, осунувшиеся щеки. Но ее пальцы, которыми она тихонько хрустит, выдают ее муку.
Мосолов становится все веселее в антрактах. И опять создается какая-то жуткая, напряженная атмосфера. Чего-то ждут…
Наконец пятый акт. Сцена суда. Надежда Васильевна встает, медленно идет на авансцену. Медленно поднимает голову и встречает взгляд Садовникова. Не протягивая руки, он ей кланяется почтительно, низко, чуть не в пояс… «Прости меня, если можешь!..» – говорят этот взгляд и поклон.
Она бледнеет. Нервически задергался угол рта. Она молча кивает ему головой.
«Шейлоком вас зовут?» – нетвердо звучит ее голос. А глаза глядят зорко в его глаза.
И он отвечает, не отводя покорного взора:
«Меня зовут Шейлоком…»
Они ведут всю сцену нервно, она особенно, с захватывающим темпераментом, так что все артисты аплодируют им. Но странно неподвижны и пронзительно зорки всякий раз, встречаясь, их взгляды, как будто каждый из них ищет заглянуть в душу другого. Как будто каждый спрашивает:
«Неужели конец?»
Надежда Васильевна лежит на широкой двуспальной кровати, отвернувшись к стене. Она притворяется спящей, вдруг она слышит рыдание.