Анастасия Вербицкая – Иго любви (страница 31)
– Да из-за твоего… ублюдка…
Она выпрямляется, как развернувшаяся пружина.
– Вон! – говорит она, почти шепотом, почти потеряв голос, но жестом королевы указывая на дверь.
– Что т-т-ак-кое?
– Вон! – вдруг бешено кричит она, словно проснувшись. И, как дикая кошка, прыгает к нему на грудь…
– Проклятый… проклятый… уйди… задушу…
– Ппо-слу-шай… Надя, – бормочет он, испуганный ее исказившимся лицом, ее безумными глазами.
– Вон!.. Вон сию минуту… Нянька… Поля… Хозяина кликните… будочника… Вывести этого мерзавца!..
Она хватает на руки Верочку.
– Да ты с ума сошла?
Хмель соскочил с него. Он с кулаками кидается на любовницу.
Она ждет, держа ребенка у груди, глядя на него с ненавистью, стиснув зубы.
С визгом Ненила и Поля бросаются между ними.
Садовников запнулся о ковер и грузно падает.
С истерическим криком Надежда Васильевна выбегает из гостиной.
В театре переполох. На стене висит анонс, что, по внезапной болезни гастролера, трагедия Шекспира заменяется любимой пьесой публики
На самом деле Садовников пьет, бушует и безобразничает в трактире.
А Неронова больна. У нее жестокая мигрень. Поля прибегает за кулисы. Барыня головы поднять не может с подушки. Просит Мосолова зайти к ней вечером, после спектакля. С прыгающими глазами она по секрету передает всем, что барыня прогнала жениха…
«Может ли это быть?..» – спрашивает себя Мосолов, гримируясь перед зеркалом в уборной. Руки его трясутся.
Он входит в полутемную спальню Надежды Васильевны еще со следами грима на лице, с большими, сверкающими от черного карандаша глазами. Он подходит к постели и опускается на колени.
Надежда Васильевна протягивает ему слабую, влажную руку. Она раздета. Голова ее завязана полотенцем. Пахнет уксусом.
– Спасибо, Сашенька, что пришли, – слабо, печально говорит она.
Он покорно целует ее руку.
– Приказывайте, богиня моя!.. Я слушаю…
– Сашенька, голубчик… теперь я ваша… на всю жизнь…
– Надежда Васильевна!!!
– Вы добрый человек… знаю… Вы будете Верочке настоящим отцом… Полно… не плачьте!
Она гладит его по голове, как ребенка. Он поднимает на нее сияющие прекрасные глаза. Потом страстно прижимается щекой к ее груди.
– Счастлив… Проснуться боюсь… Надежда Васильевна, ударьте меня!.. Не верю… Ей-ей, не верю…
– Так вы меня любите, Сашенька?..
– Боже мой!!!
– Не обманите меня только, голубчик!.. Об одном прошу… Я сама не лгу… И все прощу, кроме обмана… Если разлюбите…
– Я никогда не разлюблю вас!
– …если измените…
– Я никогда не изменю вам… Что пред вами все другое!..
– …все-таки придите и скажите смело, честно… Уважать вас буду за правду… Не упрекну… Нет заплачу… Только не лгите… Не топчите в грязь моей души…
Она плачет. И он клянется любить ее вечно и неизменно. Беречь Верочку, как свое дитя. Усыпать розами путь ее жизни.
Весь следующий день она лежит, запершись у себя. Мигрень прошла. Осталась слабость. Она вздрагивает от каждого стука. Прислушивается к каждому звонку в доме.
Мосолов до репетиции, рано утром, трезвый и жизнерадостный, мечется по городу, что-то устраивает. И таинственно и лукаво смеются его глаза.
В три часа раздается звонок.
– Поля… Поля, – задыхаясь от ужаса, кричит Надежда Васильевна. – Не пускать его!.. Не пускать!..
Лицо ее исказилось. Она вся дрожит. Она запирается на ключ. И, сжавшись в комок на постели, слушает, слушает всеми нервами.
– Надежда Васильевна… Наденька… Это я… Мосолов… Отоприте…
Она с криком падает на его грудь. С ней истерика.
Сидя на стуле, у ее постели, он ждет, когда она успокоится. Он кладет ее голову к себе на плечо. Гладит по щеке. И ей хорошо от этой ласки.
– Наденька… я все устроил…
– Неужели?..
– Послезавтра, в полковой церкви… после ранней обедни… Свидетели есть… Оглашение завтра…
– Из театра свидетели?
– Зачем?.. Двое купцов, мои приятели… Один доктор… да еще знакомый… Все улажено…
Проспавшись, наконец, после пятидневного дебоша, Садовников, весь распухший и страшный, звонит утром у подъезда Нероновой…
Поля отпирает дверь и хочет хихикнуть. Но уж очень грозен взгляд из-под набухших век. Да тяжел волосатый кулак актера.
– Доложи барыне… Жду! – мрачно изрекает трагик и грузно опускается на затрещавший под ним диван.
Ждет он довольно долго.
Наконец отворяется дверь, и выходит Мосолов.
На нем красивый восточный халат, белая шелковая рубашка, сафьяновые туфли, шитые золотом, с загнутыми носками. Совсем как на сцене. В руках у него настоящая турецкая трубка – подношение поклонников.
Он останавливается на пороге, кланяется гостю и выжидательно улыбается.
Садовников глядит стеклянными глазами на соперника. Он даже забыл встать.
– Вы… к жене?..
Миг молчания.
– Прошу извинить… Она больна… И принять вас не может…
Трагик встает. Кровь кидается ему в лицо. Он ударяет кулаком по столу с такой силой, что лампа, покачнувшись, падает и разбивается вдребезги…
И со странной, зловещей тоской слышит этот жалобный звук притаившаяся за дверью Надежда Васильевна… «Разбилась… как счастье мое…» – проносится где-то в подсознании. И тонет опять в трепете тревоги.
– Какого черта вы тут делаете? – гремит мощный голос. И стекла слабо звенят в маленькой комнате. – К дьяволу!.. Где Надя?.. Я к Наде пришел…
Он двинулся было к двери. Но Мосолов загораживает ее своей изящной фигурой.