Анастасия Вайолет – Вечный сон (страница 36)

– Какая глупая девчонка! Ты должна была умереть, но все равно его защищаешь!

Время замедляется. В висках раздается оглушительный стук – гораздо громче любого смеха Седны. Пещера по бокам расплывается и сходится заново.

– Меня убила ты, – хриплым дрожащим голосом говорит Анэ, сжимая кулаки как можно сильнее.

– Да, но кто это задумал? Кто предложил мне твое тело в обмен на могущество? Кто пообещал мне возможность снова стать человеком? Кто… КТО ОБМАНУЛ МЕНЯ И СОБРАЛСЯ УБИТЬ? – ревет Седна.

Анэ закрывает уши и зажмуривается крепко-крепко. В ушах звенит и кричит божественный голос. Треск котелков. Шипение кипятка, вновь разлившееся по пещере. Дикий смрад десятков и сотен тел животных, обреченных вечно вариться в земле мертвых.

Когда богиня наконец утихает, Анэ осторожно опускает руки. В висках постепенно перестает стучать кровь. Сердце немного унимается, и до нее начинают доходить слова Седны.

Эти слова словно разрезают ее тело ритуальным кинжалом.

– Мое тело? Тебе? – спрашивает она как можно тверже.

Седна на это лишь кивает. И этот кивок говорит ей все.

Она вспоминает тот морской вечер. То, как тряслись руки у отца, как он отдельно просил ее не перечить и во всем слушаться. Как не бил ее несколько недель перед ритуалом. Как долго, часами готовился и погружался в забытье.

Анэ теперь понимает.

В тот вечер он спускался к Седне. Договаривался с ней, готовил тело дочери, собирал свежие медвежьи шкуры. Взял буковник, чтобы отправить в будущее себя или Седну, если что-то пойдет не так.

Он предусмотрел все. В том числе – ее смерть. Своей собственной дочери.

Маленькой беспомощной Анорерсуак.

Дышать становится тяжело, почти больно. Она спокойно могла бы умереть в ночь ритуала – так и не узнав всей правды, не возродившись в чужом теле, не испытав ту боль. Самым страшным испытанием для нее остался бы гнев отца – и это чувствовалось так правильно, так спокойно, что Анэ едва не застонала от разочарования.

Как никогда сильно ей хочется умереть. Чтобы ее тело навсегда разорвалось и растворилось. Чтобы она обрела покой там, где всегда мирно и тихо – и нет ни отца, ни его сурового взгляда, ни правды, удушающей и до дрожи холодной.

Седна все смотрит куда-то в сторону, и волосы ее медленно, плавно оплетают пещеру. Анэ понимает, что богине совершенно ни к чему спешить, – если та захочет, то ни Анэ, ни Анорерсуак никогда не вернутся к живым людям.

– Зачем тебе меня убивать? – спрашивает Анэ единственное, что приходит ей на ум.

Седна смеется и вытаскивает обрубки рук из-под тяжелой копны волос. Они слегка кровоточат, и багровые капли опускаются на волосы, на ее тело, на землю.

– Ты с ним заодно, – все, что она говорит.

На Анэ накатывает страх. Сердце бешено стучит в груди, ладони потеют, волосы липнут к щекам и ко лбу.

Если она умрет прямо сейчас – отец окажется прав. Его ритуал получится, хотел он того или нет.

Анэ готова была умереть за отца, но не теперь. Когда рушится земля под ногами и прошлое оказывается ложью, жизнь обретает новый смысл. Она по-новому чувствует свое возрожденное из смерти тело, по-новому слышит дыхание – и совершенно по-новому цепляется за жизнь.

Чтобы выбраться из Адливуна. Чтобы вернуться в прошлое, туда, где все началось, – и исправить то, что еще можно исправить.

– Я. Не. С ним, – твердо говорит она.

Седна поворачивает на нее огромную голову и смотрит – долго и пристально. Белое свечение ее глаз словно протыкает голову и проникает внутрь, все стремясь найти правду.

Но правду Анэ уже сказала.

Возможно, в первый раз в своей жизни она чувствует, что полностью честна. Ей за многое еще придется перед собой ответить – но в ритуале отца ее вины нет.

Анэ вдыхает глубоко и громко. Мертвый, сырой воздух оседает в легких.

– Ты правда не знала? – хрипло протягивает Седна, и Анэ тут же кивает.

Они смотрят друг на друга – морская богиня и ангакок. Преданные своими отцами, обладающие особенной силой – они обмениваются взглядами, одновременно понимающими и глубокими, невыносимо грустными. У них общая боль – и даже сила, кажется, почти что общая.

Анэ смотрит на обрюзгшее старое лицо – и видит в нем ушедшую молодость, доброту и доверие к отцу, которого он не заслужил. Она не знает, о чем думает Седна, но видит, что взгляд ее будто смягчается и волосы плавно опускаются.

Богиня отводит взгляд. По воздуху к ней подплывают огромные синие рыбы, чтобы тут же скрыться в волосах. В темных прядях Анэ слышит копошение, от которого ей становится дурно.

– Когда мой отец… убил меня, – Седна словно выплевывает каждое слово; белым взглядом она впивается в ближайшую стену, – я сделала все, чтобы стать той, кем вы меня называете. Седной, Нерривик, Нулиаюк.[15] сделала все, чтобы обрести силу и подчинить себе Адливун. Чтобы быть везде в море. Чтобы вы приходили ко мне и просили милости. Я сделала это, чтобы забрать своего отца. Чтобы он… он испытал это на себе. Я отпускаю души всех, кроме него. Он это знает. Он мучается.

Анэ опускает голову, видя перед собой ровную темную поверхность. Блестящую, словно искры в снежной буре. Она старается не думать о голове отца, выглядывающей из сугроба, и о его черепе, истошно кричавшем ей имя богини.

Но мысли так и приходят в голову. Словно крабы, ползающие по плечу.

– Как вы с отцом… договорились? – задает она вопрос, от которого ей на самом деле хочется убежать и скрыться.

Седна глубоко вздыхает.

– Он сам пришел ко мне. Как обычно вы это делаете… Просил наслать животных. Я согласилась… и что-то в нем почувствовала. Что-то… неуловимое. Силу. То, как он расчесывал мне волосы… и я предложила. – Седна опускает голову и протирает лицо кровавыми обрубками. Красная влага растягивается по лицу, падает на шею, скатывается по волосам. – Я долго думала, какому ангакоку это предложить, но твой отец оказался сильнее остальных. Он согласился и сказал, что будет готовиться… долго. Он должен был получить часть моей силы и стать самым могущественным в мире ангакоком. Должен был… должен был научиться делать то, чего никто из вас не может. Это его и привлекло… и погубило меня. – Седна поворачивается к Анэ и протягивает к ней свои волосы. Они мелькают перед глазами, опутывают ее тело. Анэ молчит, внутренне крича и вырываясь, но не подавая ни звука, ни намека на сопротивление. Знает, что нельзя. Не время. – Я не знала, что он захочет занять мое место. Стать богом.

Последние слова Седна говорит совсем тихо – и волосы отползают обратно. Анэ шумно выдыхает. Перед глазами мелькают темные, страшные образы отцовских ритуалов: бесконечные кладбища, засыпанные камнями могилы, слова отца о необходимых жертвах. Слабые лица и безжизненно свисающие руки убитых.

Белые совы. Мертвые совы. Синие кулачки.

Все то, что отец якобы делал для своего могущества, все жертвы, на которые он шел и на которые вместе с ним шла Анорерсуак, – все ради того, чтобы в конечном счете сделать его богом.

И убить ее.

Анэ становится так мерзко и душно, что она едва не падает на землю. Ноги подкашиваются, она обхватывает руками живот – просто чтобы сдержать боль, не дать ей вырваться. Она клубится, жжется изнутри.

– И я! Ничего! Не заподозрила! – взрывается Седна, одним тяжелым движением вставая с земли и расправляя по сторонам обрубки.

Кровь с них течет все сильнее, единым потоком. Пещера сотрясается, где-то вдалеке лопается котел. Шипит вода, волосы Седны со свистом поднимаются в воздух.

– Каким был мой отец? – спрашивает Анэ лишь затем, чтобы хоть немного отвлечь богиню.

Седна садится обратно, и земля содрогается под ней.

– Сильным, – твердо отвечает она. – Безжалостным. Мы не раз виделись за время его подготовки, и всегда он казался мне… готовым на все. Достойное поведение для будущего бога… но я ничего не видела, не хотела признавать. Слишком хотела… хотела наверх. Я бываю там очень редко… почти никогда. Никто не умеет меня призывать.

В голове постоянно мелькают образы – такие темные, насквозь пропитанные одиночеством. Образы ее детства. Они восстают словно призрачные тени – разговоры с камнями, пустые вечера в снежной хижине, редкие ночи в ожидании отца с охоты, ночной ритуал с окровавленными медвежьими шкурами, мактак в тоненьких ручках, смех детей, играющих далеко, играющих рядом, играющих со всеми, но только не с ней.

…Долгие снежные бури. Анорерсуак с отцом, запертые в хижине, одни на всем белом свете. И лампа горит так ярко и отчаянно, и запах китового жира разносится по воздуху, и костры разгораются все сильнее и сильнее, пока оранжевое пламя не накрывает весь мир.

…Черные синяки, красные щеки. Жесткие волосы, неловко отрезанные отцом. Бесконечные упражнения, до боли в конечностях, до жара в грудной клетке, до судорог. И снова синяки.

В Анэ пробуждается злость. Она медленно закипает, разгораясь словно ленивый костер.

– Он ведь и назвал тебя только из-за нашего ритуала. Анорерсуак… надвигающийся шторм. Потому что шторм – это предвестник моего прихода на землю. Я ждала так долго.

Боль разрушает ее изнутри. Медленно натягивает кожу, рвется наружу. Анэ хочется разрушить все, что связывало ее с отцом, но получается плохо. Словно силой отрывать от себя куски своего же тела – и так, пока от нее не останется лишь половина, а затем и вовсе жалкие остатки. Каждый участок ее кожи как будто неотрывно связан с отцом – и чем больше она от него отдаляется, тем более пустой становится и тем сильнее сгущается мрак.