Анастасия Вайолет – Вечный сон (страница 27)

– К… какой зуб? – Она сжимает его крепко-крепко, тут же представляя себе тяжелую, теплую руку отца на своей ладони.

– Амулет Анингаака. Тупаарнак… – Атангана замолкает, проводя руками по лицу и дыша так тяжело, что Анэ становится ее жаль. – Она проснулась. Но ей… ей тяжело. Ей нужен амулет.

– Она знает, что Анингаак…

– Я… ей говорила. Но не знаю, поняла ли она. Кажется, что горе лишило ее разума и сил.

– С ней все будет хорошо? – тихо спрашивает Анэ, держась за амулет, украденный у Анингаака, как за единственную опору в этом мире.

В ушах звенит голос Тупаарнак. Ее крик, метания по скрипучей кровати, кровь в ногах и громкий стон, слышный в каждой комнате дома. Ее искаженное отчаянием и страхом лицо. Дверь, Атангана и вся комната впереди расплываются, превращаются в дрожащее светлое озеро – и на его месте появляется улыбка Анингаака, его руки, уверенно сжимающие бубен, и глаза, светящиеся, сверкающие глаза. А затем – беспомощная макушка отца в снегу.

Зуб в кармане почти что жжется, и ей тут же хочется его выбросить, сделать вид, что он просто где-то упал, но ее останавливает непреодолимое желание оставить себе зуб навсегда. Она вновь вспоминает, как потерянно выглядел отец во время ритуала. Как кричал ей остановиться. Как она его послушалась – к горькому сожалению. Лицо горит, во рту сухо, по лбу стекают капельки пота.

Атангана протягивает к ней руку – но тут же останавливается и тяжело вздыхает.

– Это очень важно, Анэ. Ты не помнишь, где амулет? Это же амулет Анингаака. Он… – Атангана опускает голову.

За стеной о чем-то говорят Апитсуак с матерью. Анэ вдруг представляет, как Апитсуак узнает обо всем – о том, что она украла зуб, что скрывала его до последнего, что хочет и сейчас оставить его себе, несмотря на страдания Тупаарнак. Очень четко видит разочарование и грусть на лице того, кто верил в нее и защищал. От этого Анэ хочется провалиться сквозь пол и навсегда исчезнуть, стать частью холодной черной земли.

– Он бил Тупаарнак. Только во время беременности перестал. А она теперь… думает, что потеряла его вещь. Боится, что он разозлится и будет бить снова.

– Так он же.

– Я знаю! – кричит Атангана и вновь смотрит ей прямо в глаза – но в этом взгляде нет гнева, лишь огромная боль и усталость. – Но она совсем недавно потеряла ребенка. Не в себе она еще. И нам нужно найти этот амулет.

– Нам? – спрашивает Анэ и, пока Атангана молчит, вспоминает гримасу страха на лице Тупаарнак. Ее стон, ноги, испачканные в крови. Ее улыбку, когда она сидела у кровати Анэ и пыталась ей помочь. Огромный живот.

Анэ тут же хочется ударить себя посильнее и выбросить этот зуб как можно дальше, спрятать его в снегу, чтобы Анингаак больше не смог причинить никому вреда.

– Ладно, я… я постараюсь найти, – тут же бормочет Анэ, и Атангана медленно кивает.

Больше ничего не говоря, она выходит из комнаты.

Дверь открывается и закрывается. Едва не плача, чувствуя, как становится все жарче и жарче в этой одновременно светлой и темной комнате, Анэ забивается далеко в угол, достает из кармана зуб и прижимает его к лицу, крепко зажмурившись. Через ее тело проходят бесчисленные пульсации, и зуб зовет ее, и голос отца зовет ее, и мысли перемешиваются в голове, и единственный четкий образ, который еще сохраняется в памяти, – это суровые, ледяные волны, что накрывают ее, и отца, и Анингаака, и бубен, и все-все-все, что есть в этом поселке и на этом острове.

Но постепенно она вспоминает все хорошее, что видела в людях. Как женщина прижимала к себе испуганного ребенка, вместо того чтобы его наказать или ударить. Как истошно кричала мать Малу, поняв, что ее дочь пропала в буре. Как все улыбались Анэ, благодарили и смотрели с искренним восхищением.

Нащупав в себе силы, она встает, аккуратно кладет зуб в карман. Атангана уже ушла. В доме вновь тихо и спокойно, и тишину эту хочется сохранить надолго.

Сев на кровать и привычно обхватив руками колени, она пытается вспомнить как можно больше из ритуала – и видит перед глазами все. От медвежьих шкур до зеленого буковника. Единственное, что никак не получается вытащить из памяти, – это песню отца, на таком языке, который Анэ не может узнать даже близко. Он никогда не пел ничего подобного.

Она пытается понять, сколько отец готовился к этому ритуалу. Сколько продумывал, сколько силы копил благодаря погибшим людям. Что, если все эти жертвы были принесены исключительно ради ритуала? Что, если все злые духи и бури на острове были задуманы самим отцом?

Чего он хотел достичь – вот что Анэ непонятно. Вот что она больше всего на свете хочет узнать – и одновременно хочет убежать от этой правды, неприятной, тусклой и липкой, дурно пахнущей и пропитанной ужасным, мерзким предчувствием. Анэ пытается дотянуться до нее, выудить хоть какой-то намек из глубин памяти, но стоит ей только приблизиться к правде, как все тут же меркнет, и ей приходится закрываться руками от того, о чем так хочется и не хочется узнать.

…Когда с громким стуком в комнату заходит Апитсуак, Анэ натягивает на лицо улыбку. Но она, кажется, искренне рада его видеть.

– Мы тут кое-что сделали для тебя, – говорит он.

Анэ поворачивается к нему и видит теплую улыбку.

– Пойдем.

Она встает, разминая затекшие ноги. Апитсуак протягивает ей руку, и Анэ, хватаясь за нее, выходит из дома.

За порогом ее встречают люди. Очень много людей. Черные фигурки посреди холмов и снега. Анэ осматривает каждого – мужчины, женщины, держащие за руки маленьких детей. Они все оглядываются по сторонам и дергают родителей за рукава, но их держат крепко. Люди стоят в два, в три ряда – она их видит, но не может рассмотреть лиц. Взгляд неизбежно падает на одежду, ноги, на шапки детей – куда угодно, только не на лица.

Кто-то выходит вперед. Анэ вглядывается и понимает, что это Уярак. В руках он держит пояс с нацепленными на него предметами. Большинство из них она не узнает – но видит разноцветные ткани, что-то, похожее на детскую игрушку, даже чьи-то волосы.

Анэ медленно переводит взгляд с Апитсуака, стоящего рядом, на Уярака, с одной темной фигуры на другую. Люди смотрят на нее с разными чувствами – кто-то с недоверием, кто-то с улыбкой, кто-то с неожиданным теплом. Она даже не может понять до конца, что именно люди к ней испытывают, что они думают хотя бы отдаленно – но теперь ей хочется верить, что их эмоции искренни.

Анэ сжимает пояс все крепче и крепче. Апитсуак держит за руку сестру – маленькая фигурка, которая крутит головой и переминается с ноги на ногу. Холодная кожа пояса немного бодрит, заставляет Анэ задержаться в этом мире, а не уплыть в воспоминания или в сны о пещере.

В груди зарождается чувство, которое она не может объяснить. Что-то теплое, непривычное. Все тело словно вот-вот воспарит.

Все они ей… благодарны?

– Спасибо, – говорит она, просто потому что надо что-то сказать.

Анэ снова кажется, что отец здесь, он кладет на плечо свою руку, сильную и теплую. Мир вокруг блекнет, лица будто размываются, и она отчетливо видит только Апитсуака – его шрам, его теплую улыбку, его руку, крепко сжимающую ручку сестры.

Анэ мотает головой, сама с собой не соглашаясь в том, что могла сделать что-то хорошее. Она сделала то же самое, что Анингаак, что много раз делал и отец.

Но их боялись.

Анэ задыхается от внезапно нахлынувшей тоски. В голове лишь мысль – она одна. Это чужой мир, и она в нем – ангакок. Вместо того чтобы вернуться к отцу, она спасает людей и борется с духами – то, чего отец никогда не хотел бы для нее.

В груди сжимается тягучий, липкий комок боли. Глотать и дышать становится все тяжелее, в ушах стучит кровь.

«Предательство» – слово, которое вертится на языке. Словно остатки китового жира, плавящиеся в свете лампы. Анэ не знает, почему это слово приходит ей на ум, и совсем не хочет знать.

– Спасибо, Анэ, – говорит Уярак, улыбаясь и словно понимая, как ей неловко.

Развернувшись, он показывает людям на дома, призывая всех разойтись. Вскоре рядом с ней остается лишь Апитсуак. Он подходит к ней поближе, и Анэ вздыхает от облегчения, когда образ отца уходит и его тяжелая рука больше не сжимает ей плечо.

Анэ смотрит на свои руки. Такие тонкие по сравнению с толстым поясом, нагруженным вещами. Она с трудом понимает, что каждая вещь – это ценность, это кусочек чьей-то души. В том числе тех людей, чьи имена она так и не узнала.

– Ты спасла Малу. Они все тебя любят, понимаешь?

Тулугак дергает Апитсуака за рукав и пытается ему что-то сказать, но он отмахивается от нее и поворачивается к Анэ.

– Спасибо тебе. Огромное. Я не знаю, смог бы я сам… с иджираками. Я даже не думал… что все это может быть так.

Значение этих слов не пробирается сквозь пелену, которая окутала ее разум после того, как он произнес «иджирак». Она вспоминает чей-то хриплый голос, призрачные руки и неразборчивые, неясные слова.

Темная пещера. Буря, сильнейшая белая буря, покрытая сотней и тысячей искр.

– Что?.. – бормочет она, приходя в себя.

– Что можно… что можно обладать силой и никому не вредить. Наоборот, спасать.

Анэ долго смотрит на него, прежде чем ответить.

– Я думала, ангакоки и должны спасать людей, – говорит она, сама не веря в собственные слова.

– Когда у людей есть сила, они начинают ей… как бы так сказать… злоупотреблять.