Анастасия Вайолет – Вечный сон (страница 25)

– Поможешь мне с суаасатом.

Анэ с готовностью кивает. Она согласна заняться хоть чем-то, лишь бы не думать об ушедших отцах и злых духах. Они все равно незримо нависают над ней – и взирают с высоты, не отпускают, мучают, – но хотя бы на мгновение ей хочется почувствовать обычную тихую жизнь.

Анэ пытается нарезать тюленье мясо, но нож постоянно выскальзывает у нее из рук. Жирными пальцами она вновь и вновь хватается за него, пока не срезает себе кожу. Короткая боль – и из нее вырывается случайный смешок.

То, что происходит дальше, Анэ не вполне понимает – ей уже даже и не больно, но Апитсуак все равно выливает какую-то жидкость ей на палец, из-за чего она вскрикивает. Обматывает его белой тканью. А потом возвращается к котелку, который уже дрожит и трясется от жара, и из-под крышки ритмично вытекает горячая вода.

– А вы едите что-то… новое? – вдруг спрашивает Анэ.

Только теперь, в тепле и спокойствии, ей в голову начинают приходить самые разные вопросы.

– Новое… – бормочет Апитсуак и, накрыв котелок крышкой, подходит к шкафам. Оттуда он достает какой-то железный предмет. – Ну вот консервы.

Анэ смотрит на предмет во все глаза. Апитсуак с громким скрипом отрывает от него крышку и показывает, что внутри, – а там мясо. Жирная розовая масса, запертая в банке.

– Так продукты долго хранятся. Очень долго.

Апитсуак откладывает банку на стол. Анэ не может перестать на нее смотреть.

– Я иногда забываю, что ты правда из прошлого.

– Я тоже, – шепчет Анэ, и они улыбаются друг другу.

Следующие полчаса проходят за готовкой: они нарезают мясо, посыпают солью бульон и смотрят, как из пресной воды в котелке рождается вкусный суп. Кусочки тюленьего мяса плавают и медленно размягчаются в воде, вместе с какими-то скудными овощами, которым Анэ не может вспомнить или дать названия. От суаасата веет жаром и домом – стоя над котелком, Анэ закрывает глаза и тут же переносится в знакомую хижину. Она улыбается, но улыбка быстро исчезает с лица, стоит ей открыть глаза и оказаться в чужой комнате.

Анэ отворачивается и скользит взглядом по стене.

– На фото смотришь? – подает голос Апитсуак.

Анэ понимает, что невольно поглядывает на его отца, и опускает взгляд на кипящий суаасат.

– Фото? – спрашивает она, чтобы хоть немного перевести тему.

Апитсуак подходит к одной из полок и берет «фото» – то самое, где он улыбается рядом с отцом.

– Это мой отец. Туаяк. – Он осторожно проводит пальцем по изображению и, помолчав, вновь обращается к Анэ: – Это называется фотография. Берешь специальный аппарат, нажимаешь на кнопку и получаешь изображение. У всех такие фото есть.

Анэ вздыхает и ищет, за что бы зацепиться взглядом.

– Он убил себя несколько лет назад. Когда Тулугак еще не родилась… моя мама была беременна. Раньше я много думал об этом… но сейчас это просто факт.

Воздух становится нестерпимо душным. Анэ протирает ладонью мокрый лоб, убирает с него налипшие волосы.

Слова Апитсуака словно ударили ей прямо в сердце.

– Мне… жаль, – тихо говорит она, надеясь, что Апитсуак заговорит о чем-то другом.

Неужели он так легко об этом вспоминает? Неужели он может подобрать нужные слова, чтобы рассказать о своем отце? Анэ в жизни не нашла бы ни слов, ни силы.

– Мне тоже было жаль, – пожимает плечами Апитсуак и кладет фото на стол. – Знаешь, когда ты вернулась от иджирака с Малу, я кое-что понял. Ты перенеслась в будущее. Ты ничего не знала о нашем мире и могла сдаться. Ну, я не говорю, что ты могла убить себя… скорее, что могла бы просто сидеть и ждать, когда тебя спасут. Но ты из раза в раз спасала людей. Даже пошла к иджиракам, чтобы вернуть Малу. Ты могла сдаться, но решила по-другому. И ты была одна. У моего отца были мы, была хорошая жизнь, но он все равно бросил нас. И я понимаю… понимаю, что это сложно и нельзя вот так просто об этом говорить. Но факт остается фактом – он сдался.

Апитсуак возвращается к котелку и, открыв крышку и понюхав суаасат, берет большую ложку и начинает помешивать. Анэ усиленно пытается придумать, что сказать, но потом выдыхает и погружается в самую глубину слов Апитсуака. Разговоры про отцов и смерти похожи на черного призрака, который всегда в углу комнаты, всегда стоит рядом и наблюдает – его нельзя увидеть, но можно почувствовать, нащупать в тяжелом воздухе, стоит только замереть.

– Почему он это сделал? – спрашивает Анэ, стараясь говорить спокойно.

Апитсуак кладет ложку и оборачивается, опираясь руками о стол. Анэ пытается разглядеть в его лице грусть, сожаление, горе – но замечает лишь задумчивость. Взгляд направлен на нее – но Анэ он как будто не видит.

– Я не знаю, – со вздохом говорит Апитсуак, поправляя волосы. – Могу, конечно, догадаться. Здесь все дни одинаковые, словно в тюрьме. Живешь изо дня в день, уже заранее зная, что произойдет. Но все ведь было нормально… обычная жизнь, семья, еда на столе. Я, конечно, младше был, мог чего-то не понимать… но перед его смертью точно не случилось ничего страшного. Просто был человек – и нет человека. По собственному желанию. Я раньше долго об этом думал… думал, волновался ли он вообще о нас. Я его любил и ненавидел, но сейчас я просто не хочу быть как он.

И вновь Апитсуак поворачивается к котелку – Анэ догадывается, что он делает это просто потому, что ему от такого разговора неуютно.

– Почему ты решил мне рассказать? – задает она второй неудобный вопрос, который даже произносить трудно, но правда ее пугает и манит одновременно.

Анэ думает о том, что бы чувствовала сама, случись с ее отцом такое, – а потом резко вспоминает, что он мертв. От этого в животе скручивается тугой узел. Она проводит пальцами по коже, медленно гладит себя, мысленно умоляя остановиться. Не здесь, не сейчас. Пожалуйста. Можно закрыться потом в комнате и разрыдаться, и бить кулаками кровать, и выть, насколько хватит силы, но не сейчас. Ей хочется выразить хоть какую-то благодарность Апитсуаку за все, пускай она многого и не понимает – слушать и не мешать ему выговориться.

– После иджираков понял, что тебе уж точно ничего не страшно.

Анэ слышит тихий смешок, перекрываемый бульканьем суаасата.

– Тебе не хочется… чтобы у тебя был отец? – Уже третий неловкий вопрос, от которого у Анэ идут мурашки по коже.

Она останавливается взглядом на ближайшей стене. Там, на синей полке, лежит какой-то большой черный предмет, которого она раньше не видела.

– Может быть, – говорит Апитсуак и наконец поворачивается. – О, это радио.

– Ра… – начинает Анэ и тут же замолкает.

Апитсуак подходит к предмету, нажимает на что-то – но ничего не происходит.

– Точно, связи ж нет… – шепчет он, оставляет радио и садится к Анэ за стол. – Эта штука позволяет слушать музыку и новости. Преимущество двухтысячного года!

Анэ не может оторвать взгляда от предмета, думая лишь о том, как он создает музыку. Отмахивается от глупой мысли, что там сидят крошечные человечки с бубнами.

– Как?

– Хм… слушай, это долго объяснять, – отвечает Апитсуак и тихо смеется. – Но в двухтысячном году явно покруче, чем в твоем. У нас даже культурный центр. Но все сейчас закрыто, конечно, и не работает ничего. Когда опасность утихнет, я обязательно тебе покажу.

Анэ не знает, что такое «культурный центр», но это совсем неважно. Они смотрят друг на друга и тут же опускают взгляды. Замолкают. В воздухе висит тяжелое понимание, что, когда все закончится, Анэ вернется назад.

И впервые она задумывается о том, что не хочет уходить. И хочет одновременно. Но именно теперь, в этой маленькой кухне, в окружении фотографий и под громкое бульканье суаасата, Анэ хочется остаться здесь, с Апитсуаком, в вечном домашнем тепле. Заморозить это мгновение.

Эту мысль она прячет глубоко внутри, обещая себе никогда больше к ней не возвращаться.

– Расскажи о своей семье. Может, у тебя есть друзья? – говорит Анэ только для того, чтобы что-то сказать.

Но вслед за этим она понимает, насколько ей это интересно. Заглянуть туда, где настоящая жизнь – жизнь тех детей, что играли в снежки и смеялись, пока Анорерсуак сидела у хижины и молча на них смотрела. Жизнь, которая могла бы быть у нее, не родись она дочерью ангакока.

Апитсуак поглаживает шрам на щеке.

– Я в футбол любил играть, – с усмешкой отвечает он.

– Во что?

– Ну футбол. Игра такая, когда мяч ногами пинаешь.

На это Анэ кивает, пытаясь представить себе, как и где это происходит.

– Ну и вот, мы компанией всегда собирались и играли… почти каждый день, особенно пока тепло. Но после отца… а потом и Анингаака… стало не до этого. Я уже очень давно ни с кем не общался. Раньше хотел перебраться в Нуук. Ну… в столицу.

– А теперь?

– Теперь бы выжить для начала, – посмеивается Апитсуак. Но в глазах его Анэ видит плохо скрываемую грусть.

И эта грусть тут же отражается в ней самой – оседает в груди и словно омрачает комнату вокруг. Анэ проводит пальцами по серой ткани на столе, на которой вышиты большие багровые цветы, пытаясь сосредоточиться на них, а не на темной печали.

– Я шить любила, – тихо говорит она, и цветы перед глазами превращаются в засохший буковник. – Отец приносил тюленей, разделывал, и мы шили из них анораки. И камики[13] делали. Жир соскабливали, мяли. Я помню, как отец привел меня к соседкам и попросил научить шить одежду. Вот я вместе с ними сидела часами. Они боялись со мной говорить, обращались ко мне, только когда было нужно. Всегда, когда я приходила к ним работать, они смолкали. Даже не улыбались друг другу, не шептались ни о чем. Просто работали в тишине. Я потом так долго ждала, пока отец снова не принесет оленя или тюленя, чтобы я пошла шить.