Анастасия Вайолет – Вечный сон (страница 17)
Стыд перед отцом.
Она в нем усомнилась. Думала, что в прошлом ее ждет что-то плохое. Но теперь вскрывалась мерзкая правда о настоящей природе людей, о смерти, нависающей над ними по их же вине, – и правда эта налипала как жир, сочилась из каждого предмета и загоралась в глазах каждого человека в Инунеке.
Было так тяжело, тошно и мрачно, что Анэ ничего уже не хотела. Только вернуться к отцу, залезть в свою хижину, свернуться калачиком и закрыть глаза…
…Анэ резко вздыхает и вскакивает с кровати.
Стена впереди расплывается. Кровь оглушительно стучит в висках. Анэ делает несколько глубоких вдохов и выдохов.
– Ты проснулась, отлично! – раздается женский голос, и она, резко повернувшись, видит женщину с сединой в волосах. – Сын принес тебя сюда. Сказал, вы вылечили девочку, а потом на тебя напали ангиаки.
Анэ смотрит на свои руки. Чистые. И щека почти не болит.
– Сколько я спала? – тихо спрашивает она, пытаясь воссоздать в памяти хоть что-то из последних событий.
Но ничего полезного на ум не приходит – только мерзкие, неприятные образы, вцепившиеся в нее как хищный дух.
– Тебя нашел Апитсуак. Видимо, ты прогнала ангиаков, вернулась и потеряла сознание прямо перед домом. Он ничего не говорит мне толком.
На этих словах Анэ впервые вдыхает полной грудью. По крайней мере, ей не придется объясняться.
– Он хочет с тобой поговорить.
Анэ кивает. Женщина быстро выходит из комнаты. Переведя дух, Анэ осматривает место, где оказалась, – голубые стены, длинная кровать с тяжелым коричневым покрывалом, серый пол. Большое окно, сквозь которое видны мелькающие черные фигурки на сугробах. На деревянной подставке в углу стоит квадратный предмет с гладкой поверхностью.
– На телевизор смотришь? Сейчас, конечно, не работает ничего…
Анэ вздрагивает и поворачивается к Апитсуаку, стоящему в дверях. От него веет неловкостью – а лицо теперь испещрено новыми шрамами, протянувшимися толстыми красными линиями на шее и лбу. Кое-где виднеются проплешины – видимо, духи вырвали часть волос.
Анэ медленно кивает и жестом приглашает к себе. Немного помявшись в проходе, он подходит и садится на дальний край кровати, и взгляд его растерянно движется по комнате, ни на чем не останавливаясь подолгу.
– Что ты сказал? – спрашивает Анэ лишь для того, чтобы разбавить тихую грусть.
– Телевизор. Через эту штуку, – Апитсуак поднимает руку, на которой еще не зажили багровые раны, и показывает пальцем на квадратный предмет, – можно на… хм… на движущиеся картинки смотреть.
Анэ открывает было рот, чтобы расспросить об этом побольше, но тут же останавливает себя. Нельзя, нельзя привыкать к этому миру. Чем меньше о нем знаешь, тем лучше. Ведь она точно,
– Ты кричала что-то про отца, – подает голос Апитсуак.
С тяжелым вздохом он проводит руками по лицу и усаживается подальше на кровати. По комнате разносится громкий скрип.
Анэ крепко зажмуривается. Ей хочется стереть с себя тот вечер, но череп отца, добравшийся до нее спустя сотни лет, кровь Тупаарнак, звон в ушах, совы, синие детские кулачки, мерный стук костей – все это словно отпечаталось на ее теле, чтобы остаться там навсегда. Каждый вздох возвращал ее в этот вечер, и каждое движение Апитсуака напоминало ей пение и звон бубна.
– Мы у тебя дома? – тихо спрашивает Анэ, открыв глаза и поворачиваясь к Апитсуаку.
Но он все избегает ее взгляда.
– Да. С мамой и сестрой.
– У тебя есть сестра? – Анэ хочется забыть тот вечер, заговорить о чем-то отдаленном.
– Да. Тулугак.
Они молчат. Анэ рассматривает свои руки – такие чистые и мягкие, будто китовый жир, – и поворачивается к окну. Снег лежит ровным слоем, по улицам ходят люди. Черные фигурки как будто уже и забыли о том, что случилось.
– Буря поутихла. Сейчас все хорошо. Пока ты спала, мы разделали еще мяса… На несколько недель хватит точно. Мы… мы готовы.
Анэ поднимается с кровати, не отводя взгляда от окна. Через стекло виден багровый дом, дом Анингаака, – она цепляется взглядом за крышу, за закрытую дверь, за яркие стены.
– Тупаарнак, – говорит она то ли Апитсуаку, то ли самой себе.
– Она выжила, – быстро отвечает парень, – но ребенок нет.
Мир застывает и блекнет. Сквозь красную стену дома она пытается увидеть бубен, сквозь редкие окна – фигуру Тупаарнак, дышащую, живую. Но, конечно, не видит ничего.
Анэ вздыхает и, помедлив, поворачивается к Апитсуаку.
– Надо что-то делать.
– Ты все-таки говорила что-то про отца. – Апитсуак смотрит ей в глаза внимательно и цепко, ладони спокойно лежат на кровати, но слегка подрагивающее веко все выдает. – Что ты услышала? Или увидела?
– А ты? – Анэ стоит на месте, стараясь не моргать, не дышать.
Она ни в чем не виновата. Что бы ни сделал дух ее отца – она не имеет к этому отношения. Но эти мысли растворяются в душном воздухе, превращаясь в пыль и пепел, ведь они с отцом связаны слишком сильно, даже спустя двести лет. Анэ не может не думать о том, что смерть Анингаака и нашествие духов неразрывно связаны с ритуалом. И что бы ни произошло, эта правда будет преследовать ее каждый день, каждое мгновение.
– Крик и звон. Я смог… остановить духа.
– А череп ты больше не видел?
– Череп исчез.
Анэ знала, конечно же, знала, что так оно и было, что отца так легко не победить. Но все равно сжимает кулаки, словно ожидая нападения.
– Куда?
– Не знаю. Я не ангакок.
Тишина. В комнате темнеет. По полу проносится холодный ветерок, и Анэ вздрагивает, переступает с ноги на ногу.
– Ты понимаешь, что он может вернуться?
– Прогоним его еще раз.
Анэ смотрит на коричневый меховой ковер с красными пятнами, думая, принадлежат ли они Тупаарнак и ее ребенку.
Подняв взгляд на лицо Апитсуака, она тут же ойкает и тянется к своей щеке. Нащупывает новую рану – тонкую, но длинную, кажется, на пол-лица. К горлу подступает противный ком, липкий и тошнотворный; Анэ сглатывает и опускает руку.
– Сильно тебя ангиаки потрепали?
Перед глазами тут же встают мертвые совы, и Анэ, сжав кулаки, прячет этот образ далеко-далеко внутрь. В голове раздается глухая, пульсирующая боль. Щека вновь начинает гореть, и Анэ находит в кармане злосчастный зуб Анингаака, и держится за него, сжимает крепко-крепко – тело ощущается легче, боль понемногу отступает.
– Рана заживет. Мама тебе ее обработала. Дать тебе зеркало?
– Что такое зеркало?
– Ну, чтобы отражение свое увидеть.
Анэ молчит, а потом представляет себя – маленькую, слабую, с огромным шрамом на лице. Вздрагивает и резко мотает головой.
– Я знала, что делать. Знала, что нужно взять кости, знала, что нужно петь… Но я не понимаю как. С ангиаками я бы ни за что не справилась.
– Ты их часто видела… раньше?
Анэ замирает, цепляясь взглядом за бурое пятно на ковре. В голове вновь ощущается боль – тихая-тихая, но назойливая, не проходящая ни на миг. И чем дольше Анэ смотрит на ковер, не моргая и не позволяя себе дышать, тем сильнее боль, словно повязка, обхватывает голову.
Конечно же, она видела.
– Ангиаки приходят, когда детей оставляют умирать. Маленьких беспомощных детей. Они ничего не могут с этим сделать… рождаются из боли и продолжают нести эту боль, убивая людей и высасывая молоко из своей матери. Я слышала историю об ангиаке, который путешествовал на каяке[10] из волчьего черепа… и постепенно убивал своих родных.
– И мать тоже?
– А? – Анэ вздрагивает и мотает головой, пытаясь прогнать образы рек и черепов перед глазами. – Она спаслась, когда во всем призналась ангакоку. И сказала, что это был не настоящий ребенок… ну, еще не человек. Ангиак умер, когда от него во второй раз отказалась его мать.
Апитсуак тяжело вздыхает и опирается спиной о стену – и тут же раздается скрип двери. В комнату заходит маленькая фигурка – девочка лет пяти, не больше, – и что-то мычит, машет руками перед Апитсуаком.
Он тут же встает с кровати и подходит к ней, садится на корточки. Анэ молча наблюдает, как они обмениваются жестами, – не проходит и десятка вздохов, как парень провожает девочку и вновь садится на кровать.
– Твоя сестра? – спрашивает она лишь для того, чтобы хоть что-то сказать.