Анастасия Топчий – Плохая примета (страница 2)

— Дороже твоего ума, Пул.

— Это не так уж много, сэр, — отозвался матрос, и несколько человек коротко хмыкнули.

Сундук понесли в трюм. Когда его тащили мимо меня, я уловил странный запах — не то тины, не то железа. В нем было что-то глубокое, холодное и старое, как если бы этот ящик до сегодняшнего дня лежал там, куда солнце не заглядывает вовсе.

Я невольно поежился.

Возле меня вдруг вырос старый моряк по имени Хобб, у которого было столько морщин, будто его много лет держали в сложенном виде, и пробормотал:

— Не люблю я такие вещи.

— Какие такие? — уточнил я, стараясь скрыть, как испугался его внезапного появления.

— Которые денег стоят больше, чем радости приносят.

Я подумал, что это очень взрослая мысль и мне до нее еще расти и расти. Позже я узнал, что старик ее просто где-то подслушал и повторял по всякому поводу, как и множество других присказок.

Потом случилась кошка.

Откуда она взялась на причале, не знаю. Черная, как сажа в камине, тощая, с обрубленным хвостом и наглой мордой, ясно дающей понять, что ей все равно, какие у нас тут дела. Она выскочила из-за груды канатов и перебежала капитану Фрэнсису дорогу так близко, что чуть не задела сапог. Намеренно, чтобы грозный человек точно заметил ее.

Я увидел это отчетливо.

Капитан замер всего на миг. Он уставился перед собой так остро, что и без слов стало понятно, что он изрежет всякого, кто сейчас заикнется про примету. Лицо же у него не переменилось, осанка тоже, только пальцы на рукояти сабли сжались настолько, что побелели костяшки.

Никто не обронил ни звука. Только один матрос сплюнул через левое плечо.

А я понимал, что кричать «кошка!» уже поздно и глупо, поэтому просто застыл, ощущая, как по спине побежали мурашки.

Капитан проводил животное недовольным прищуром, подавив в себе желание швырнуть нахалку туда, откуда она пришла, и рявкнул:

— Чего встали? Груз сам себя не утащит.

Работа немедленно продолжилась, но уже иначе. До того матросы ругались от привычки, а теперь — лишь бы не молчать. Команда стала дерганой. Кто-то от волнения уронил начатую бутылку рома и тут же получил в челюсть.

Я подошел к сходням под мерный плеск воды, бившейся о сваи.

— Это очень плохая примета? — робко спросил я у Хобба. Мне показалось, раз он заговорил со мной, значит, мы подружились.

Он глянул на меня с жалостью, какую старики иногда испытывают к молодым.

— Сынок, — крякнул он, — в море все плохая примета.

Я ничего не понял, но переспрашивать не стал.

К полудню «Морская вдова» отошла от причала, увозя с собой меня, капитана, сундук в трюме и черную кошку в памяти у всей команды.

И если бы беда имела обыкновение стучать перед тем, как войти, то, надо признать, в тот день она была достаточно вежлива.

***

Первые часы в море я провел так, как и положено юнге, то есть бесполезно и под чужие окрики.

Мне казалось, что стоит только взойти на корабль, и жизнь сама объяснит, что к чему: где стоять, за что хвататься, как смотреть вдаль. На деле же выяснилось, что палубу надо драить, канаты таскать, а главное — мгновенно понимать приказы, которые на суше никто не решился бы назвать человеческой речью.

Капитан Фрэнсис ходил мрачнее тучи и трезвее, чем хотелось бы. Команда слушалась его без споров и пререканий.

Море в тот день было обманчиво спокойным. Волны шли ровно, небо висело чистое, и вся эта порядочность природы раздражала капитана почти так же, как пугает слишком вежливый ростовщик. После плохой приметы человеку хочется, чтобы и мир вокруг выглядел соответственно. Тогда хотя бы ясно, чего бояться. А когда все тихо, начинаешь подозревать, что несчастье просто крадется на цыпочках.

Я нес ведро и думал эти очень глубокие для моего возраста мысли, когда у кормовой надстройки раздался глухой стук: прямо в окно каюты с размаху врезалась птица.

Удар был такой резкий, что я сам чуть не уронил ведро за борт. Оглушенная птаха сползла по стеклу и шлепнулась мне под ноги, растопырив крылья, как дурная весть, которой приделали перья.

Все вокруг оцепенели.

— Господи помилуй, — пробормотал кто-то.

— Только не это, — выдохнул другой.

Хобб сплюнул и отвернулся, будто судьбе было важно, видишь ты ее знаки или нет.

Птицу еще не успели убрать, а команда — толком договориться, считать ли это просто плохим знамением или уже почти приговором, как снизу донесся быстрый топот.

Из трюма выбежала девушка.

Она была растрепанная, без шляпки, с выбившимися из заколки волосами, в дорожном платье, которое явно знавало лучшие времена, и с такой миной, будто внизу ей показали что-то неприличное.

Незнакомка не стала просить помощи, не ахнула, не упала в обморок, как на ее месте поступила бы, по моему тогдашнему разумению, всякая порядочная леди, внезапно оказавшаяся на пиратском судне. Нет. Она вылетела на середину палубы, вскинула руки и обругала каждого присутствующего так, что даже море на миг перестало плескаться:

— Вы в своем уме? Эту вещь вообще нельзя трогать! Ее надо похоронить и забыть, что она существовала!

Я, признаться, сделал единственное, что пришло мне в голову при виде девушки на корабле: перекрестился.

Пул, оказавшийся рядом со мной, побледнел, открыл рот, как выброшенная на берег рыба, и вдруг рухнул в обморок.

Все остальные ошалело таращились на нее.

А она — на нас.

Фрэнсис стоял у грот-мачты и сперва, кажется, просто не понял, что именно видит перед собой. Он присматривался к беглянке, не скрывая недоумения, злости и подозрения. Заминка получилась такой долгой и неуклюжей, что девушка поумерила пыл и принялась нервно поправлять растрепанные волосы.

Капитан помрачнел.

— Это что такое? — спросил он так тихо, что стало страшнее, чем если бы он заорал.

Незнакомка перевела на него взгляд и, к моему удивлению, ничуть не смутилась.

— Там, — заявила она, ткнув пальцем в люк, — Вещь, которую нельзя везти на корабле. Нельзя держать в порту, нельзя продавать, делить, прятать и даже показывать таким людям, как вы.

Несколько матросов шумно втянули воздух.

Я бы на ее месте уже извинялся, плакал или хотя бы делал вид, что умер. Но она говорила с капитаном пиратов как с кухаркой, пойманной за попыткой сварить башмак.

Фрэнсис шагнул к ней навстречу.

— Как ты сюда попала?

— Через борт, надо полагать, — ответила она. — У вас на редкость пьяная охрана.

У старика Хобба дернулся уголок рта.

— Кто ты такая? — гаркнул капитан, теряя терпение.

— Человек поумнее всех вас вместе взятых, если вы и впрямь вздумали тащить это дальше по морю.

Команда зашевелилась. Несколько моряков обступили девицу, готовясь по приказу скрутить ее, а то и выбросить за борт.

Я замер со своим ведром в обнимку и думал, что если до этого момента день еще можно было как-нибудь выправить, то теперь он, кажется, был обречен.

— Еще раз, — вымолвил Фрэнсис, и его низкий голос внезапно дрогнул. — Кто. Ты. Такая.

Беглянка вскинула подбородок.

— Энни Рид, — она расправила складки дорожного платья с достоинством, будто стояла на приеме у губернатора, а не перед человеком, у которого на поясе висела сабля с недомытыми следами чьей-то чужой жизни. — И если вы думаете, что ваши угрозы производят на меня впечатление, капитан, то вы ошибаетесь. После трех лет в университете меня трудно испугать необразованными мужчинами.

Я тихонько икнул. Хобб у двери усмехнулся и тут же закашлялся, делая вид, что подавился табачным дымом.

Конец ознакомительного фрагмента.