Анастасия Тихонова – Ядвига. Новая сказка о Берегине (страница 10)
– Снять привязку к земле этой не могу. Не сего мира сила. Но могу её перенести. На живое. На себя, например.
Болотная дева нахмурилась:
– Зачем тебе это?
Ядвига усмехнулась лишь и руками развела:
– Считай это моей благодарностью.
Для Берегини не было преград в этом. Она благодарна была любому, кто внимал себя и других вокруг такими, какие есть, и заботился о ближнем и земле.
Девица же задумалась. Молчала долго – видно было, как в ней борются недоверие, надежда и что-то ещё, глубоко спрятанное.
– Как звать тебя, Болотная дева? – спросила Ядвига, пока та думала.
– Можешь звать меня… Топляна.
Яда тепло улыбнулась, и в этой улыбке не было ни насмешки, ни жалости – только принятие.
– Значит, Ляной будешь.
Ещё один взгляд исподлобья – и кивок в согласие.
– Ладно, будь что будет, – выдохнула Топляна. – Тут я уже каждую травинку и волну знаю, лягушки вместо ближних. Буду рада, Берегиня, если позволишь с тобой путь продолжу, ежели привязку на себя возьмёшь.
Она решительно повернулась к Яде. И тут вмешался воевода.
– Берегиня… – голос его дрогнул, но он шагнул вперёд. – Знаю, что не велела ты мне слова говорить, но и молчать не могу. Выслушай, а потом что хочешь со мной делай. Негоже Берегине к себе нечисть привязывать!
У Яды даже ярость вскипеть не успела. Болотная дева уже стояла перед Всеволодом – в глаза ему смотрела, в самую глубь.
– Правильно говоришь, служивый, пра-а-авильно – тихо молвила Ляна. – Как ты там сказала, Берегинюшка? На живое? Так вот… делай на него.
Воевода судорожно вздохнул, но к его чести – не отступил. Ядвига подошла к Ивану и переглянулась с ним удивлённо, пока парочка рядом продолжала в гляделки играть.
– Ну что, Сева, – прочистила горло Яда. – Раз влез, то пожинай плоды языка своего несдержанного.
Всеволод лишь обречённо кивнул. Берегиня же подошла к Топляне, встав напротив. Глаза прикрыла, руки подняла – медленно, плавно, будто в воду входила. Воздух вокруг задрожал.
Сначала ничего не видно было – только лёгкое марево, как над костром в жаркий день. Но потом… из груди болотной девы потянулись нити. Тонкие, призрачные, цвета тёмной воды. Они вились, пульсировали, тянулись к земле, к воде, к каждому деревцу вокруг – и обрывались в никуда, привязанные к самому этому месту.
Ядвига вздохнула глубоко и протянула руки к этим нитям. Пальцы её засветились едва заметно – тёплым, золотистым светом. Она взяла первую нить – самую толстую, что шла от сердца Ляны. Та дёрнулась, забилась, будто живая, но Яда держала крепко, гладила её, успокаивала.
– Тсс… – шепнула она. – Потерпи.
Нить послушалась. Ядвига медленно, бережно потянула её – и стала обматывать вокруг запястья Всеволода. Тот стоял, не дыша и с большими глазами наблюдал за чудом вокруг. Когда нить коснулась его кожи, он вздрогнул – холод обжёг, но тут же сменился тупой, тянущей болью. Будто корни в руку врастали.
– Не дёргайся, – не поднимая глаз, бросила Яда.
Вторая нить – от ног Ляны, что держала её в трясине. Третья – от спины, четвёртая – от самых глубоких ран, что не давали покоя. Яда брала их одну за другой, пропускала через свои пальцы, очищала от чёрной тоски и привязывала к воеводе.
Каждое касание – и Всеволод бледнел всё сильнее. Губы сжимал, но молчал. Только жилы на шее вздулись, да кулаки сжались так, что ногти в ладони впились. Ляна же… менялась.
С каждым оборванным узлом она словно распрямлялась. Дышать стала глубже, глаза – светлее. Чешуя на теле бледнела, уступая место обычной коже. Даже тина, что покрывала её, будто сама собой осыпалась, открывая чистое тело.
Последняя нить – самая тонкая, что шла от самой души. Ядвига взяла её особенно бережно, подула на неё – и та сама, как живая, обвилась вокруг шеи Всеволода, спряталась под рубаху, нырнув к самому сердцу.
Всё стихло. Яда открыла глаза, устало выдохнула, повела плечами.
– Готово, – тихо сказала. – Теперь ты, Всеволод, за неё ответчик перед этой землёй. А ты, Ляна… вольна это место покинуть.
Воевода вздрогнул – не от боли, от имени. Впервые она назвала его не насмешливо «Севой», а по-настоящему, полностью, будто признавая теперь мужчина не просто воин, а тот, кто взял на себя ношу.
Ляна стояла, разглядывая свои руки. Чешуя ушла, тина осыпалась – и она осталась совсем нагая, как дитя в первый день жизни. Красивая, сильная, но без единой нитки.
Иван резко отвернулся, уставился в ближайшее дерево. Всеволод же, хоть и перекрестился машинально, но плащ свой с плеч снял и девушке протянул:
– На, прикрой срамоту-то.
Ляна приняла, закуталась, кивнула благодарно. В глазах её плясали искорки – впервые за сотни лет она чувствовала себя живой по-настоящему.
Шли назад той же дорогой, какой пришли. Ляна ступала легко – каждую кочку здесь знала, каждую тропку, каждый мшистый камень. Не проваливалась, не оглядывалась – просто шла, как по дому, который снился сотни лет. И тут из-за кустов высунулась лохматая голова.
Шуша. Глазищи зелёные – будто еще больше стали в пол-лица, смотрит на Ляну, переминается с ноги на ногу, решаясь заговорить. А потом вышла вся, за плащ бывшую хозяйку тронула:
– Ты… ты уходишь?
Ляна остановилась, присела на корточки, чтобы быть с ней вровень:
– Да, малая. Ухожу.
Шуша всхлипнула, утёрла нос грязной ладошкой:
– А я?.. Я тут одна останусь?
Ляна глянула на неё, потом на Яду. Та стояла поодаль, ждала, не вмешивалась.
– Можно? – тихо спросила Ляна, подходя к Берегине. – Она со мной всё это время была. Одна-одинёшенька. Не гони.
Яда улыбнулась – светло, по-своему, той особенной улыбкой, какой смотрела на всех "не таких":
– Не мне решать. Её выбор – тебе с ней быть или нет. Не неволю.
Шуша сначала не поверила – замерла, глазами захлопала. А потом как кинется Ляне и Ядвиге в ноги, как запричитает! Болотная дева подняла её, за руку взяла.
– Пойдём, малая. Вместе.
Бай с плеча Ивана фыркнул, дёрнул хвостом:
– О, ещё одна нахлебница! Теперь точно рыбы не хватит.
Когда вышли к своим, воины удивлённо переглядывались, перешёптывались. Ещё бы – ушли-то трое: Берегиня, Иван да воевода. А вышли аж пятеро. И прибавление какое необычное: две женщины. Одна – красивая, статная, с глазами зелёными, в плащ воеводы кутается. А вторая – маленькая, лохматая, уши торчат из косм голубых.
Воины поначалу дичились. Кто краснел, отворачиваясь, кто бледнел, кто и вовсе глаза прятал. Не привыкли к такому соседству. Всеволод цыкнул на любопытных – и те быстро сделали вид, что очень заняты сёдлами да подпругами.
А Ляна, едва увидела столько людей, оживилась ещё больше. Подходила то к одному, то к другому, расспрашивала, смеялась, словами перебрасывалась. Нрав у неё оказался лёгкий, свободный – не то что у Яды, которая больше молчала да наблюдала.
Шуша жалась к ней, но тоже потихоньку выглядывала, рассматривая людей да диковинных зверей, Индриков.
И тут – надо же – откуда ни возьмись, младшой из дружины. Парнишка лет семнадцати, конопатый, уши торчат не хуже Шушиных. Подошёл, мялся, мялся, а потом протянул ей узелок:
– На… рубаха моя запасная. И поясок. Я ростом мал, тебе впору будет.
Шуша приняла, уставилась на тряпицу, потом на парня, потом снова на тряпицу. И как разревелась! Люди, первый раз в жизни, ей подарок сделали. Не гнали, не били, не проклинали – а дали. Сами.
Ляна обняла её, вытерла слёзы, помогла одеться. Рубаха и правда пришлась в самый раз, а поясок два раза обернуть пришлось – худая больно Шуша, но ничего, затянули.
Всеволод тоже в сумках седельных пошуршал, подошёл к Ляне, протянул – рубаху тёплую, штаны простые на шнурке.
– На, – буркнул. – Переоденься. Я плащ подержу и покараулю.
Ляна не расплакалась, как Шуша, но растерялась. Стояла, смотрела на вещи в руках мужчины расширенными зелёными глазами, и будто не верила. Всеволод, не выдержав, сам ей всё в руки впихнул, за коня подтолкнул и дружине махнул –
Девушка стояла за животиной, плащом прикрытая от мужского любопытства, и гладила ткань пальцами. Давно она не видела одежды. Да и доброты столько за один раз, наверное, никогда не видывала.
А Иван тем временем к Яде подошёл. Помялся, кашлянул в кулак, потом решился:
– Берегиня… – начал осторожно. – Не могла бы ты ещё одного Индрика позвать? Вон сколько народу теперь. Тесно нам.