Анастасия Sunset – Алуэрна. Сказания волчьей дочери (страница 1)
Анастасия Sunset
Алуэрна. Сказания волчьей дочери
✧ От автора
Когда я начала собирать эти сказания, не думала, что они возьмут меня в плен так крепко. Это не просто истории – это голоса леса, тени прошлого и нечто, что живёт на грани миров.
Алуэрна не выдумка, не обычный герой, а проводник между мирами, девочка с глазами цвета луны и душой, слышащей забытые песни. Она идёт по тонкой грани, где пересекаются свет и тьма, и рассказывает то, что скрыто от обычного взгляда.
Она дитя грани, ребёнок ветра и тумана, рождённая в ночи, когда луна была полна. Волчья кровь течёт в её жилах, а сердце бьётся в ритме древних песен.
Алуэрна не принадлежит ни одному миру полностью: она и часть нашего, и часть тех, что лежат за пределами. Её глаза зеркало теней и света, её шаг шёпот ветра в чащобе. Она не воитель, не пророк, не героиня.
Она слушательница, хранительница забытых сказаний.
И этот сборник – её дар миру.
✧Преддверие
Я сидела у дороги, грея руки у чужого костра. Мимо прошла группа бродячих артистов усталые, весёлые, пахнущие дымом и вином. Один из них, молодой парень с выцветшими глазами, напевал под нос странную песню про горшок, что жил своей жизнью, и про шута, что его разбил.
Песня была смешной и нелепой, но в её основе лежала старая правда о том, что даже самая прочная вещь может расколоться, а самое простое желание обернуться бедой. О том, что духи дома и очага иногда покидают нас, и тогда всё идёт наперекосяк.
Я не записала её дословно. Теперь, когда моя тень уходит, она напевает именно её. Там, куда она уходит, эта история не просто сказка. А предостережение или напоминание.
Мне кажется, что моя тень задерживается дольше, чем раньше. Что она слушает чей-то голос, не мой. И мне страшно не то, что она уйдёт. А то, что однажды я услышу песню вместе с ней.
Горшок… На какое-то время наши дороги разошлись, но я верю, нет, я знаю мы встретимся вновь, после его путешествия туда, куда мне нет пока входа, туда, где вычищают души таким, как он. Теням… Но он, я думаю, снова что-то придумает и вернётся, мой верный спутник и помощник.
С той ночи я не сплю спокойно. Потому что каждый раз, когда зажигается луна, я смотрю на землю и думаю, вернётся ли он в этот раз? Или уже выбрал другую дорогу?
Я иду не туда, где пели старые песни. Там теперь тишина густая, как воск, как забытая рана под бинтом.
Теперь другой путь. Тропа тоньше, почти не тронутая ногами.
Я думаю, что сама её придумываю с каждым шагом, с каждым вдохом. Словно лес не пускает вперёд, пока ты не назовёшь его по имени.
Деревья здесь чужие, но не враждебные. Просто молчаливые. Они смотрят на меня не глазами, конечно, и шепчут друг другу, что я снова собираю сказки.
Что я опять пришла туда, где мёртвые не лежат спокойно. Где зовут, и никто не оборачивается. Где невесты носят венцы из берёзовой коры, а в родниках можно увидеть не своё отражение.
Я записываю то, что слышу. То, что приходит по ночам, когда ты ещё не спишь, но уже не совсем бодрствуешь. Это всё не мои истории. Но они сами приходят, ложатся в ладони, как дождь или семена.
Я просто слушаю. А потом записываю и рассказываю…
✧ Сказ первый. Берёзовая невеста
Иногда я думаю, что лес – это книга, написанная языком, который мы давно забыли.
Не буквами – шорохами.
Не словами – тенями.
Ты идёшь по нему, просто идёшь. А он раскрывается, как старинная летопись чуть коснёшься взглядом коры и перед глазами вспыхивает предание. Не твоё, но словно про тебя.
Так я и услышала эту историю. В тот миг я не просто шла я замерла, и время сплелось в узлы. Воздух застыл, шёпот вошёл в меня не через уши, а прямо в душу, словно я сама стала на миг этим древним деревом, этой забытой тропой. У кромки Тумного Бора, где листья звенят, как колокольчики, а воздух пахнет багульником и древней печалью.
Шёпот донёсся от самой берёзы, лес сам поведал мне эту историю. Или это было что-то иное не суть. Я запомнила.
Не всегда звался он Тумным Бором, шепчут в народе.
В стародавние времена называли его Светолесьем сквозь ветви вековых дерев сыпался солнечный дождь, птицы пели без страха, а зверь выходил к человеку, как к брату.
Но пришли времена раскола миров. Люди забыли лес, забыли Мокошь и Велеса, разучились слушать шёпот листьев. Всё глубже входили они в чащи с топорами и огнём, и всё дальше отступали духи.
В день осеннего равноденствия, когда ночь впервые перевесила день, сошёл в бор Святобор – древний дух-хранитель. Он ударил жезлом по земле, и из трещин поднялся туман белый, как молоко, но с горечью рябины и сныти.
– Пусть лес скроется, пока не вернётся мудрость, – прогремел он.
С тех пор деревья стали выше, тени гуще, птицы молчаливей. Солнце больше не касалось сердца леса. А души ушедших тех, кто умер без обряда, стали шептать в ветвях, скользить между стволов, не зная, где Навь, а где Явь. Так стало Светолесье – Тумным Бором.
С той поры лишь те, в чьём сердце есть равновесие света и тьмы, могут пройти вглубь и выйти обратно. И если ты однажды окажешься у его кромки, и туман коснётся лба не входи с мыслью злой. Иначе заблудишься. Навеки.
Посреди Тумного Бора росла берёза стройная, белокорая, с листвой, звенящей как серебро. Но была та берёза – не просто деревом.
С наступлением ночи, в лунном свете, кора трещала, шелест замирал и из ствола выходила дева, чья красота могла затмить сам закат. Имя её было Азарина – от слова «заря», ведь родилась она из вечерней зари, когда алое сияние заката коснулось капли росы на корне древней берёзы.
Так говорили старые ведуньи: дочь заката, живая граница между днём и ночью, между Явью и Навью.
Она была проклята и благословенна одновременно. Днём – дерево. Ночью – дева. Так постановила Мокошь, богиня земли и судеб, чтобы Азарина хранила перепутье миров.
Там, где она стояла, собирались богинки, что пряли нити детских судеб, шептались в корнях кикиморы, пели свои вечные песни русалки, а в ветвях сидели птицы, которых не знал ни один птицелов. Даже Баба Яга, костяная старуха и стражница равновесия, приносила ей дары узелки с ряской, корешки, кости вороньи.
Однажды весной, когда зима не желала уходить и лёд скрипел в реках даже под солнцем, в селе у опушки решили, что пришла пора призвать весну старинным способом. По обычаю, должны были сжечь чучело Марены, богини зимы и смерти, чтобы та ушла, унеся с собой стужу, голод и болезнь.
Девушки сплели соломенное чучело, обрядили его в старые лохмотья, украсили лентами и венками из сухих трав.
Но в тот год чучело кто-то украл. Тогда старейшины сказали:
– В лесу стоит одинокая берёза, тонкая, будто не из здешнего мира. Может, она и есть Марена? Или нечистая сила?
И собрались люди. Взяли смолу, факелы и пошли вглубь Тумного Бора, не ведая, что ступают за грань дозволенного.
Когда огонь был поднесён, из чащи вышел Святобор – высокий, как дуб, с глазами, светящимися зелёным пламенем. Земля дрожала под его шагами.
– Не тронь то, что создано Мокошью, – прогремел он. – Азарина стражница. Сожжёте её и разверзнётся путь в Навь.
Люди не слушали. Один бросил пылающий факел в дерево. И в тот миг случилось чудо.
Из ствола берёзы вышла Азарина – горящая в отблесках костра, как сама заря. Волосы её струились, как пламя, а в венце сиял цвет папоротника.
Тут дрогнула земля.
С хлюпающим вздохом из топкого болота стали вылезать кикиморы горбатые, лохматые, с паутинными пальцами и гнилыми венцами. Они кривились, шипели, ползли по мху, цепляясь когтями за корни, изрыгая проклятия на древнем наречии.
Без единого всплеска, нарушив гладь воды, поднялись русалки молчаливые, с глазами как омуты, с волосами, струящимися водорослями. Их тела светились в темноте голубым свечением. Они встали полукругом, глядя на людей не взглядом, бездной.
С резким свистом над кронами пронеслась Баба Яга в ступе, вертящейся сама собой. За ней струился шлейф дыма и пепла. Метлой она метала искры, а голос её разнёсся по лесу:
– Остановитесь, глупцы! Мира лишиться хотите?
И тогда явилась Мокошь в образе старой травницы с серебряной косой. Она посыпала землю пеплом и пламя погасло.
– За неразумие Азарина не погибнет, но история ваша исказится. Исчезнут из песен имена, перекрутятся в быль сказания. Только чистые сердцем будут помнить истину этой ночи.
Теперь, никто не сжигает чучело. Вместо него вешают венок из багульника на ту самую берёзу и шепчут:
«Заря-заряница, не гори, сестрица, не уйди в пепел, не стань слезой…»
А берёза стоит. И ночью её можно увидеть – дева в красном венце идёт среди деревьев. Тот, кто увидит – поклонится. Кто не поклонится – забудется.
И зовётся та часть леса ныне – Златоветье, ибо листья там навсегда золотые, как вечерний свет, из которого и родилась Азарина.
Я ушла оттуда на закате.
Берёза звенела, как струна. А в её листве мелькнуло лицо как отражение в воде, словно недосказанная песня.
Не знаю, была ли она настоящей. Или это сказка, родившаяся в страхе и памяти. Но с тех пор в звенящей тишине я ловлю взгляд – печальный и древний, как само Светолесье. Он напоминает мне, что все мы кто деревом, кто тенью, кто словом храним чью-то память.