Анастасия Сова – Строптивая для бандита (страница 17)
В доме много народу. Все галдят, но быстро затихают, завидев малолетнего отпрыска главаря. Мужчины провожают меня удивленными взглядами. Я же молча пробираюсь сквозь них в середину, туда, где стоит Вася и ещё двое приближенных к отцу людей.
– Все это время я думал, – первым нарушаю тишину, хотя до конца так и не собрался с мыслями, – что бы отец сделал на моем месте? Как бы поступил? Сидел бы сложа руки или отомстил за мою смерть? Совершенно точно я знаю лишь одно – он бы не оставил все так, как есть, не испугался бы, поджав хвост. И я не стану. Да, возможно, я поступил легкомысленно и даже в корне неверно... Но у меня нет его опыта и его знаний... Пока нет.
– Что ты сделал, Глеб? – сквозь зубы шипит Пуля, стоящий чуть позади меня.
– Я сделал то, на что ни у кого из вас не хватило ебучей смелости! Война?! Не смешите меня! Вам похуй на войну! Вы сами бы с удовольствием положили конкурентов на лопатки и засунули стволы им в глотки. Но вы боитесь. Сами боитесь сдохнуть, поэтому и зарыли головы в песок, как страусы, прикрываясь бурной деятельностью.
– Глеб, ты перегибаешь, – останавливает меня один из отцовских братков.
– Тебе в больницу надо, – тут же вставляет Вася.
– А, знаете, о чем ещё я думал? – полностью игнорирую всех желающих навязать мне своё мнение. – Как это вообще могло случиться? Как? Наш особняк – крепость, место, которое охраняется не хуже кабинета президента, а тут вдруг чистая мокруха, да ещё и средь бела дня. А, главное, система слежения очень кстати наебнулась, перестала работать именно в тот момент, когда все случилось.
– На что ты намекаешь?! – выступает в мою сторону давний друг отца, Сергей.
Он то мне и нужен. Достаю ствол и направляю в сторону мужчины. Обстановка накаляется, чувствуется, что каждый также готов схватиться за волыну, если возникнет такая необходимость. Я знаю, чем может обернуться угроза оружием в доме, под завязку набитом вооруженными людьми, и рискую единственным, что у меня осталось – собственной жизнью. Да и зачем она мне? Сейчас у меня лишь два пути: либо братки признают во мне лидера, либо сдохну. Но мне не нужна жизнь без возможности продолжить дело отца, руководить его людьми и активами. Так что – пан или пропал. И я приму любой из вариантов.
– Я прямо говорю, Сергей Маратович. Намеками тут и не пахнет. А теперь, я даже знаю кто именно испортил систему видеонаблюдения, так кстати отказавшуюся показать нам момент расправы. Не только у вас есть полезные знакомства.
– Закрой пасть, щенок! – злится отцовский друг, почуял, что колбаса пригорает. – Подрасти сначала, а уж потом начинай рот разевать! Слишком громко тявкаешь в разговорах со взрослыми дядями.
Я снимаю пистолет с предохранителя, подтверждая серьезность своих намерений. Пуля делает в мою сторону торопливый предупреждающий шаг, но я оказываюсь быстрее:
– Стой на месте! – рявкаю на него озлобленно. Меньше всего мне сейчас нужна забота, именно в тот момент, когда я хочу доказать, в том числе самому себе, что у меня есть яйца, и я стою чего-то большего, чем имею на данный момент. Вася почему-то слушается, отступая.
– Интересно, а что вы сказали отцу прежде, чем выстрелить? Может, расскажете?
– Повторяю – захлопни рот! Не жди, когда придётся сделать это насильно! Мы с твоим отцом много лет в десна бились, практически с самого начала вместе были, я последний, кому была выгодна его смерть. Так что, давай, прячь игрушку, пока не поранился, да язык в глотку поглубже засунь, а то рискуешь нарваться на реальные неприятности, мальчик, – злобно выплевывает в меня папин друг. Правда, правильнее будет взять это слово в кавычки, учитывая, что именно он испортил все камеры за день до происшествия. Он же занимался охраной нашего дома, потому что у отца попросту не хватало на это времени.
– У меня есть доказательства, – спокойно отвечаю я, но в этот момент начинаю чувствовать, что меня снова ведёт. А гул в голове, так и вовсе, не прекращался все это время, – и я готов продемонстрировать их любому, кто усомнится в моей искренности. Но, тем не менее, советую этого не делать, – кровожадно ухмыляюсь, предчувствуя скорую развязку.
– Ты блеф... – предатель не успевает договорить, потому что в этот самый момент я пускаю предназначенную для него пулю, попадающую прямиком в сердце ублюдка. Он падает на пол, и бордовая кровь разливается под ним темной вязкой лужей.
– Может, кто-то ещё желает высказаться? – уточняю я, обращаясь ко всем сразу.
Атмосфера накаляется пуще прежнего. Напряжение висит вокруг нас, затрагивая своей свинцовой тяжестью абсолютно каждого гостя родительского дома. Я уже вижу, как часть мужчин скалит зубы, готовясь взяться за оружие. Но никто из них не принимает опрометчивых решений, ведь в помещении есть люди, гораздо более значимые, чьё мнение нужно выслушать до того, как взять на себя смелость претворять в жизнь собственные позывы.
– Ты действительно можешь подтвердить свои слова? – задаёт вопрос другой отцовский кореш, внимательно изучая мою реакцию. – Это серьезный проступок, Глеб, если ты лжёшь, то тебя ожидает весьма неприглядная участь.
– Конечно, Анатолий! Я не настолько глуп, чтобы лезть в пекло, не имея при себе доказательств, – раздраженно отвечаю и тоже буравлю собеседника взглядом.
– Признаюсь, Глеб, поначалу я сомневался в тебе, в том, что ты справишься и в том, что тебе это нужно. Но теперь вижу – ты похож на него. Валентин был точно таким же в молодости, один в один... – при упоминании отца, мужчина тяжело вздыхает, а на лице появляется некоторое подобие добродушной улыбки. – Я поддержу тебя в качестве лидера, если ты, конечно, сам этого хочешь.
– Как дела? – спрашиваю у Пули, ввалившегося в мою комнату.
– Выкарабкались... – спокойно отвечает Вася. – Все, кроме девочки. Сегодня умерла, не приходя в сознание.
– Сука! – со злостью ударяю кулаком по столу.
– На что ты вообще надеялся? – киллер пытается успокоить меня. – Там подушек безопасности больше, чем у тебя зубов!
– Я все равно убью его! – рычу. – И на этот раз не облажаюсь.
– Слушай, Глеб. Нам ещё повезло, что Захар замял все. Просто не обратил внимания на твой поступок. Он умный мужчина, тоже понимает, что война ни к чему.
– Может, мне в зад его за это поцеловать?
– Нет. Достаточно оставить в покое. Или ты можешь убить Захара, навсегда прекратив его страдания по умершей дочери. Тебе решать. Но я уже говорил: смерть – слишком гуманная форма мести.
Глава 16
МАРИНА
7 августа 2020 года (наши дни)
Говорят, глаза – это зеркало души. Хрена с два! Зеркало души – это наши поступки, то, что мы делаем. Точнее, наше отношение к ним, то, с какими чувствами мы совершаем то или иное деяние, как относимся к нему. Мы можем прятаться от других, то и дело надевая маски, скрывающие настоящие эмоции, выдавать желаемое за действительное, навязывать людям лживое впечатление о нас. И только мы сами знаем, что скрывается внутри, что закрыто от посторонних глаз, но совершенно точно показывает нас настоящих.
Когда мне было шестнадцать, меня изнасиловал наш охранник, Аркадий Иванович. Я молила его отпустить меня, не трогать, но несмотря на все усилия, мне не удалось свернуть его с намеченной цели. Хотя, в чем-то мне и повезло: престарелый самец вовсе не был половым гигантом, а был обычным алкашом, работающим в детском доме за копейки, поэтому весь этот принудительный половой акт длился, в общем-то, совсем не долго, если не сказать, что оказался для насильника непростительно коротким.
Я никому не рассказала о произошедшем. Но вовсе не из-за того, что мужчина пригрозил мне расправой, а это было. Просто не хотела лишнего внимания к себе. Но я не забыла. Вынашивала идеальный план мести. Такой, в котором не будет ни единого изъяна. Такой, который принесёт мне свободу от ужасных воспоминаний. Такой, что я смогу освободиться от гнетущей злости, поселившейся в тот день внутри меня.
На все про все ушло около месяца. Я незаметно стащила на кухне нож и была полна решимости. Держала острый металлический предмет под подушкой, до тех пор, пока не настал его черёд. Незаметно, словно тень, я прокралась ночью в каморку обидчика, пока он мирно похрапывал на рабочем месте.
Сильнее сжала в кулаке рукоять ножа, а затем занесла его над Аркадием Ивановичем. Занесла и... Опустила руку обратно. Не смогла. Испугалась. Но не того, что собираюсь лишить человека жизни и не последствий, грозящих мне за это. Себя испугалась. Того хладнокровия и безразличия с которым собираюсь это сделать. Я не находилась в состоянии аффекта, не считала себя жертвой, все что у меня осталось – лишь неприятные воспоминания и гнев на то, что такие люди в принципе ходят по земле.
Я испугалась того, что с такой легкостью на сердце собираюсь лишить этого человека самого дорогого, что есть у каждого из нас, его, пропитанной насквозь спиртным, но все же жизни. Будто это естественное занятие для меня. Будто меня вовсе не терзают душевные волнения по этому поводу. А они и не терзали. Всю ночь я прорыдала в подушку. От отчаяния, обиды за себя. Признать, что я вовсе не единорог, какающий мармеладками, было чертовски больно.