Анастасия Смогунова – Женский дневник из Ирпеня. Хроники марта 2022 (страница 9)

– Единственные, кто мне тогда верил и говорил со мной об этом, – продолжала Анна, – были моя дочь и Юлия, только они не отмахнулись. только они не закатывали глаза.

Она посмотрела в окно, будто искала в ветках деревьев ту самую Юлию, рядом, в другой машине, в другой реальности.

– На следующий день я поехала в банк – просто, молча, без разговоров, как будто исполняла уже принятый приговор: сняла все деньги с карты, до копейки, до последней цифры, словно хотела забрать не средства, а уверенность, что хоть что-то остаётся под контролем, потом пошла в магазин – не по списку, не по привычке, а инстинктивно, как зверь, который чувствует приближение бури, купила крупы, консервы, несколько банок тушёнки, воду и шоколад. Да, шоколад… Знаешь, это звучит странно, почти нелепо на фоне всего, но именно он – был нужен, не как еда, не как калории, а как напоминание: жизнь может быть сладкой, потому что пока ещё ты покупаешь шоколад – ты не сдался, может и глупо, но для меня в этом был какой-то особый, сакральный смысл.

Анна выдохнула, глубоко, медленно, и в этом выдохе было то, что обычно не произносится – отпущенное, но не отпущенное и когда она снова заговорила, голос ее стал чуть тише, но не слабее – наоборот, плотнее, как камень, впитавший огонь.

– А потом… – произнесла она, не глядя, – было утро двадцать четвертого февраля.

Внутри этой фразы было всё: там жил не день – граница, мгновение, когда время перестает быть привычным течением и становится отсчетом: от сирены к взрыву, от звонка к тревоге, от сна к знанию, что ничего больше не будет прежним, там, в этих пяти словах, был разлом, через который нельзя вернуться.

– Это было раннее утро, часы показывали около 4:40 – темно, тихо, мир ещё спал, если вообще можно было назвать это сном и вдруг – звонок: Юля, голос её дрожал, но был собранным, как будто она держала себя не за себя, а за всех, кто ещё не знал и только одно предложение, обрывистое, как выстрел: «Аня, началась война, нас бомбят.»

Анна закрыла глаза – на секунду, едва заметно, но это движение было таким, будто её прошиб током, как будто эти слова прошли через всё тело и врезались в позвоночник.

– Я вскочила с кровати, – сказала она ровно, но за словами стояло внутреннее дрожание, – сон исчез мгновенно, будто его выдернули из-под кожи, я металась по квартире с телефоном в руках – он не замолкал, он звонил снова и снова, звонил, как сирена, как набат, как истерика, которую невозможно выключить. Звонили те, кто ещё два дня назад называл меня паникером, кто смеялся, отмахивался, кто считал, что я драматизирую, а теперь – они, с тем же страхом в голосе, тем же словом на губах: Война.

Анна перевела взгляд на Стива – уже не как на журналиста, не как на того, кто фиксирует, а как на человека, перед которым открывают самую суть и продолжила, не меняя интонации:

– Я сразу набрала сестру.

«Ира, ты спишь?»

«Нет, – ответила она. – Я чищу зубы.»

«Ира… началась война.»

Она произнесла эту фразу так, будто всё ещё слышала, как она звучит в её ушах и словно рядом, как фон, всплывал взрыв, где-то недалеко, в Гостомеле.

– В этот момент мы услышали взрывы, это бомбили аэродром в Гостомеле

«Ой, – вскрикнула Ира, – что делать, что мне делать?»

«Ищи несущую стену», – сказала я тогда, – произнесла Анна, и вслед за этим рассмеялась, сухо, без искры, смех этот был не от веселья, а от абсурда, от безысходности, от того самого предела, за которым уже не плачут – смеются, потому что если не смеяться, то останется только кричать. Стив, услышав это, едва улыбнулся в ответ – мягко, с той деликатной теплотой, которая не нуждается в словах, он не поспешил, не вмешался, а только после паузы, сдержанно, но с искренним участием, произнес:

– Ты… интересная и сильная женщина, если можешь об этом говорить с юмором, скажи… тебе тогда хотелось им сказать: «Я же вас предупреждала?»

Анна посмотрела на него долго, почти пристально, взгляд её был не изучающим, а оценивающим – как будто она решала, заслуживает ли этот человек настоящего ответа, а потом, медленно кивнув, сказала:

– Нет, тогда – нет, потому что это был шок, настоящий,целостный, тогда я ещё не понимала масштаб бедствия, не понимала, с чем мы столкнулись, это было, как цунами: ты стоишь на берегу, и вроде бы всё спокойно, только вода вдруг ушла – и перед тобой тишина и ты не знаешь – это уже всё или только начинается: накроет – или пронесёт?

Она опустила глаза,не от стыда, не от боли – от того, что в голосе ее теперь звучало не горе, не злость, а то самое, что приходит после всего: понимание и принятие.

– И потом… потом уже не хотелось ничего говорить, совершенно неважно, кто был прав, это становится бессмысленным, когда рушатся дома, гибнут люди, когда небо падает на головы – важно только одно: что всё навсегда изменилось: на жизнь до и на после.

Она отвела взгляд в окно лицо её было спокойно, но пальцы дрожали, едва касаясь подлокотника.

– В то утро… я думала только об одном, – шепнула она. – Пусть дети поспят ещё 3–4 часа, пусть… ещё немного поживут в мире, в котором нет этой ужасной новости.

Анна замолчала: её взгляд стал стеклянным, как будто глаза начали видеть не то, что было перед ней, а то, что всплыло внутри, в зрачках мелькнули тени воспоминаний – быстрые, болезненные, как кадры хроники, снятой на старую плёнку, лицо чуть напряглось, брови едва заметно сошлись, и Стив уловил это неуловимое изменение – как лёгкий ток в воздухе, когда собеседник незримо сбрасывает панцирь, он понизил голос, до почти шепота, не из деликатности, а чтобы не спугнуть – будто приближал свечу к темному углу.

– Что ты почувствовала в тот момент? – спросил он, Анна не ответила сразу, она посмотрела на него – недолго, но спокойно и пристально, с той самой выверенной тишиной в глазах, которая появляется у людей, переживших больше, чем могут переварить слова, в её взгляде не было драматизма – только понимание того, что стоит в этом мире покой и тишина, а еще стабильность.

И когда она заговорила, голос ее не дрожал, не искрился – он просто был:

– Пустот, слово прозвучало как диагноз: без интонации, без окраски, без орнамента.

– Страх пришел позже, а тогда… будто выключили внутри всё: все краски, запахи,вкусы, тепло, осталась только тишина и инструкции: вдох – выдох, шаг за шагом и дальше не заглядывать, просто выполнять.

Стив снова кивнул, почти незаметно, как человек, который понял и снова потянулся к своему блокноту, но не с жадностью интервьюера, а как паломник, оставляющий зарубку на дереве, чернила ложились медленно, почти по обряду, он не писал – он фиксировал бытие.

– Люди начали мне звонить, – продолжила Анна, уже не глядя на него, – те самые, кто неделю назад называл меня истеричкой, кто смеялся и отмахивался и теперь – они в панике, с дрожью в голосе спрашивали: «Что делать? Куда бежать?», а у меня… у меня не было ответов, я не знала, никто не знал, потому что это было не то, к чему можно быть готовым. это была точка, где заканчивается известное и начинается хаос.

Она замолчала на мгновение, она сделала глубокий вдох, закрыла глаза и этот жест – не защита, а возвращение в ту внутреннюю зону, где всё ещё лёд. где всё застыло, как замёрзшее озеро: гладкое, тихое, пустое.

– Всё утро я мыла квартиру, – произнесла она тихо, почти вполголоса. – Я не знала, что делать, но вода, тряпка, движение – это было единственное, что можно было контролировать, хоть что-то. потому что всё остальное – уже было вне моей власти.

Машина ехала плавно, но что-то в пространстве между ними стало сдавленным, как перед бурей, она смотрела вперед: прямо и уверенно, голос стал чуть грубее – не от злости, а от желания не сорваться, не уйти в себя, а договорить.

– Тогда мы… надеялись, – произнесла она, и голос её не был ни горьким, ни взволнованным – просто констатировал, как археолог, перебирающий осколки старой жизни. – Надеялись, что всё это быстро закончится, что, может быть, два дня, ну неделя – не больше, мы не могли даже представить, что будет дальше, мы жили в той иллюзии, которую так бережно строит разум, когда ему страшно: что всё обязательно обойдётся, что это – ненадолго, что потом всё вернётся на круги своя.

Анна выдохнула – медленно, будто вместе с этим выдохом вытолкнула из себя пепел, не воздух, не эмоцию – именно пепел, остатки сгоревших надежд.

– Так началось моё утро двадцать четвёртого февраля две тысячи двадцать второго года, – произнесла она с той особой чёткостью, с которой называют даты рождения или смерти. – Утро, которое раскололо реальность пополам, не на до и после – а на было и никогда больше.

Её голос на миг замер, а потом снова пошел ровно, как будто продолжал неизбежное движение по рельсам воспоминаний.

– Было много звонков, очень много: от друзей, от родственников, люди говорили, спрашивали, кричали, плакали, а я… мыла пол, просто мыла пол: с тряпкой, с ведром, с бессмысленным упрямством, потому что это был единственный островок порядка в мире, который разваливался на глазах. потому что в хаосе хочется хотя бы что-то держать под контролем -хоть тряпку и чистоту в своем доме.

Впереди, среди запорошенного пейзажа, замаячил зелёный логотип ОККО – заправка, как знак цивилизации, как маяк на краю безумия: горячий чай и еда..