Анастасия Шелест – Закон треснувшего корешка. Великая Библиотека (страница 2)

Я мотаю головой, но медовый взгляд намертво вцепляется в мое лицо. Широкие черные брови сведены, губы плотно сжаты, и ни единого признака паники или отчаяния. Мы словно переносимся в тренировочный комплекс, и главная проблема – моя неправильная стойка. Как ему удается держать лицо? Почему он выглядит так, будто все в порядке?

Ответов нет, но бороться с таким напором спокойствия невозможно. Я делаю последний судорожный глоток воздуха, и мышцы расслабляются. Шум в ушах стихает. Грудная клетка все еще дергается рывками, но я могу дышать.

Только двинуться не могу. Взгляд Эрика прибивает к месту. Остается стоять и пялиться на него, пока к горлу неспешно, но уверенно подступают слезы.

Мы потратили столько времени впустую, а теперь нет даже возможности все исправить. Глупо. Несправедливо.

Эрик щурится, всматриваясь в мое лицо. Убедившись, что истерика закончилась, он медленно опускает голову. Его взгляд соскальзывает с моего лица, и у меня не хватает смелости за ним проследить.

Рука Эрика падает с моего плеча и обвивает талию. Только успокоившееся дыхание перехватывает, когда его пальцы выдергивают рубашку из юбки и проскальзывают под ткань, аккуратно поглаживая живот.

Становится невыносимо душно. Кожа покрывается мурашками. Мысли разбегаются из головы, оставляя за собой вязкую пустоту.

От его мягкого движения я начинаю задыхаться. Что он делает? К щекам приливает жар, и я испуганно дергаюсь, распахнув рот.

Эрик не выпускает меня. Его пальцы смещаются выше, бережно поглаживают кожу, оставляя легкие пульсирующие следы от прикосновений. Во рту пересыхает от потемневшего взгляда Эрика. По коже разбегается теплое покалывание. Он поднимает голову и спокойно поясняет:

– У тебя кровь.

Вот бы стена за моей спиной исчезла, позволяя провалиться в неизвестность. Боль внизу живота возвращается в сознание, но ее отгоняют прикосновения и покалывание магии.

Зачем? Какой теперь в этом смысл?

Не дождавшись ответа, Эрик вопросительно сводит брови и наклоняет голову. Цепкий взгляд вытаскивает из меня сиплые подрагивающие слова:

– Немного порезалась.

Эрик дергает уголком рта, криво усмехаясь, и покачивает головой. Рука выскальзывает из-под рубашки и одергивает ее края. На подушечках пальцев остается кровь. Я смотрю, как Эрик растирает ее, и не могу поверить, что все это скоро закончится.

Невозможно. Он смотрит на меня без осуждения, без презрения, без разочарования. Нет больше ни ненависти, ни высокомерия. В медовых радужках мелькают тоскливые всполохи и что-то еще, упрямо спрятанное за фасадом напускного спокойствия.

Нужно больше времени, чтобы разобраться. Какая-то взбесившаяся фальшивая богиня не может отнять у меня такую возможность.

Эрик распрямляется и медленно выдыхает. Он облизывает губы, и этот крошечный секундный жест срывает маску безразличия, а ставший низким голос окончательно выдает его:

– Тея, послушай. Я должен сказать. Мне…

Быстрый укол за грудиной заставляет дернуться. Я рвано выдыхаю и, сглотнув вставший поперек горла ком, нервно восклицаю:

– Нет! – я захлебываюсь криком, а Эрик захлопывает рот, уставившись на меня. – Не надо, Эрик. Не смей со мной прощаться. Не смей, ясно?

Эрик смотрит на меня мучительно долго. Пристально вглядывается в мое лицо, разжигая во мне бесконтрольное желание спрятаться, раствориться, сбежать. Лишь бы не видеть медленное осознание неминуемого в медовых радужках.

Поджав губы, он слегка поводит подбородком и тихо начинает:

– Я понимаю, ты боишься, Тея. Не стоит этого стыдиться. Это нормально.

Что? Да черта с два. Страха во мне сейчас уж точно нет. Я устала бояться.

Вскинувшись, я мотаю головой и сталкиваю ладонь Эрика с плеча, возмущенно заявляя:

– Дело не в этом.

Он не дает мне объясниться, хотя едва ли я смогла бы подобрать правильные слова. Понимающе кивнув, Эрик тяжело вздыхает и пробует еще:

– Никто тебя не винит. Мы все понимали, на что идем. Это был наш осознанный выбор. Не нужно взваливать все последствия на свои плечи. – Его проникновенный взгляд поднимает в груди волну возмущения. – Мы знали, что все может закончиться так.

Да что он несет, музы? Что за чушь? Пытается убедить меня, что каждый из них успел подумать о возможной смерти и просто махнул на это рукой?

Чушь. К пегасам смерть.

Смирение Эрика сквозит во взгляде, в каждом его движении, в каждом звуке. Как он может? Только не он. Он же чертов занудный умник. У него всегда есть правильное решение. План на любой жизненный случай.

Раздражение стискивает ребра, выдавливая из меня злой выдох. Эрик снова тянет ладонь к моему плечу, но я отбиваю ее, с вызовом вскинув подбородок.

– Да с чего ты взял, что это конец? Что за бред? Никто не знает, что происходит…

Его тяжелый вздох заставляет меня захлопнуть рот. Эрик с трудом держит себя в руках – у него дергается щека, и губы сжимаются, – но он продолжает разговаривать со мной, как с неразумным ребенком, отказывающимся признавать неизбежное.

– Закон звучит однозначно, Теодора. Нельзя вернуться из поврежденной книги.

Лучше бы он молчал. Копящееся внутри раздражение переполняет меня, разносясь искрами в сознании, и голос срывается на крик:

– Да к дьяволу эти ваши законы! Кто их написал? На основании чего? – Эрик открывает рот, но я взмахиваю рукой, не позволяя ему вставить слово. – Никто до этого не возвращался? И что? У каждого правила должно быть исключение. Думаю, мы идеально подходим, чтобы стать им.

Я бы говорила не замолкая. Снова и снова повторяла бы одно и то же, пытаясь убедить то ли Эрика, то ли себя, но он не позволяет.

Болезненная гримаса пробивается сквозь маску принятия. Эрик вскидывает руки и, вцепившись в мои плечи, с силой встряхивает. Моя голова дергается, и голос Эрика сипит, а слова вылетают смертельными выстрелами:

– Да оглянись вокруг, Тея! Посмотри. Что ты видишь? Посмотри внимательнее! – Он цепляет мой подбородок и тянет вниз, заставляя взглянуть под ноги.

Дыхание перехватывает. Во рту пересыхает.

Невесомый дым, напоминающий туман, расползается по всему полу. Такой плотный, что ковра не видно.

Эрик продолжает, добивая каждым звуком:

– Видимо, если книга рвется, смерть наступает мгновенно. А тут мы обречены сгореть или задохнуться. Заперты не в зале, а в книге. Хотя разницы…

Я перестаю различать его речь. Не слышу слов. Уши закладывает, сознание заливает писк. Руки опускаются, и я бы снова сползла на ковер, если бы Эрик меня не держал.

Нет. Все не может быть так. Это ведь система.

Система не должна так работать. Это не имеет смысла.

Горячие ладони обхватывают щеки, заставляя поднять голову. Взгляд едва фокусируется. Лицо Эрика плывет перед глазами, и я отрешенно смотрю, как двигаются его губы, произнося чудовищные фразы:

– Ты можешь уснуть, Тея. – Он сводит брови и пытается перехватить мой взгляд. – Мне хватит сил продержать тебя во сне, пока все не кончится. Если хочешь…

Под ребрами что-то толкается, разрастаясь, мечется, царапается.

– Что? – Я сдавленно выдыхаю. Он не может говорить это всерьез. Не может. – Ты спятил, Эрик?

Он сглатывает и облизывает губы. Значит, не показалось. Он действительно это сказал. Какого черта? Это просто оскорбительно.

Смежив веки на пару секунд, Эрик открывает глаза и смотрит на меня, тихо проговаривая:

– Я просто не хочу, чтобы тебе было больно.

Слышать такое – не больно? Засыпать, зная, что не проснешься, – не больно? Спрятаться от дыма и огня, зная, что твои друзья обречены из-за тебя, – не больно? Уж Эрик должен понимать, что это не сработает.

Подушечка его большого пальца бережно поглаживает мою щеку, и этот простой жест окончательно срывает с меня бессилие и принятие. Хлопнув Эрика по руке, я толкаю его в плечо и шагаю на него, яростно выпаливая:

– Не хочешь, чтобы мне было больно? Тогда перестань строить из себя всезнающего недотрогу и не позволяй мне снова находить в твоей комнате полураздетых психопаток, когда мы вернемся, а не предлагай такую чушь! Ясно? – Он никак не реагирует, опустив голову, и я снова толкаю его, требовательно переспрашивая: – Ясно тебе?

Эрик не торопится с ответом. Он медленно поднимает подбородок, окидывая меня долгим взглядом. Пара черных кудрей выбивается на лоб. Вымученная улыбка растягивает губы, и он кивает.

– Ясно, Тея. Предельно ясно. Хорошо.

Врет. Он смотрит мне в глаза и врет. Думает, что я спятила и проще согласиться. Все такой же невыносимый высокомерный придурок.

Я собираюсь выпалить все, что думаю, но не успеваю. Эрик приподнимает брови и как ни в чем не бывало уточняет:

– С первой частью все понятно, я учту, но зачем кидаться несправедливыми обвинениями? Я к себе никого не водил, не выдумывай.

Это его сейчас волнует? Я бы сказала, что время не совсем подходящее для выяснения отношений, но нельзя отрицать, что, возможно, другого и не будет.

Потерев онемевшие пальцы, я отвожу взгляд и нехотя поясняю: