Анастасия Шалункова – Шаманка Нёраяна (страница 2)

– Что, прости? Ах да, ты же его называешь иностранным. Яна, иностранный – это английский! А на твоём «родном», эвенкийском…

– Эянкийском, – поправила Нёраяна. С эвенками её народ, эянкийцев, или эянэ, путали часто. И дело было не только в названии, но и в общей схожести: те тоже исторически были оленеводами и шаманистами. Только по сравнению с малочисленными эянкийцами эвенки вполне тянули на региональное большинство.

– Да велика разница! – продолжала Антонина Петровна. – Всё равно на нём ты только с отцом говоришь. Кстати, про отца. Три месяца пытаюсь с ним увидеться. Может, стоит к вам домой сходить?

Девочка уже давно смирилась с тем, что в глазах окружающих её семья ничем не лучше преступников. Матери нет, других родственников тоже. На отцовский оклад офтальмолога в поликлинике жить мож-но было только от зарплаты до зарплаты. Даже небольшое количество доплат как социально незащищенным и коренным народам Севера не сильно меняло экономическую ситуацию в их маленькой семье. Так что к вниманию со стороны всех, кого можно и кого нельзя, Нёраяна к своим двенадцати годам привыкла.

– У него в больнице несколько смен, ему некогда.

– А на воспитание твоё у него есть время?! Яна, у меня тридцать лет стажа, я – заслуженный учитель! Но такого у меня ещё не было. Ты хоть опаздывать постыдилась бы.

Взбучка моментально привлекла внимание одноклассников. Оля Николаева и её подружки начали мерзко хихикать, бросая на Яну уничижительные взгляды.

– Надо тебя в другую школу переводить. Ты нам тут всю статистику испортишь.

– Ну так переводите! – воскликнула девочка гневно.

– Что, прости?

Нёраяна скрестила руки на груди:

– Переводите! Зачем я вам статистику буду портить?!

– Ещё и хамит! Позорище!

Звонок прорезался сквозь невыносимый шум перемены. Дети, в основном пятый класс, с гомоном и криком разбежались по аудиториям. У Нёраяны же уроки закончились, и она мечтала поскорее выйти на улицу.

– Весь июнь на отработках будешь. Пока нормально родным, – на этом слове она сделала особый акцент, – русским языком не овладеешь – не отпущу. И по литературе у тебя неуд за неудом. Тоже этим заняться надо.

Иногда Яне казалось, что преподавательница испытывает к ней острую неприязнь не из-за успеваемости. В конце концов, в параллельных классах были ученики и похуже. Но никому из них не доставалось так, как Нёраяне. Стоило один раз написать какое-нибудь особенно заковыристое слово с ошибкой, неправильно поставить ударение или чуть задержаться на перемене, как тут же начиналось: «растёт без матери», «русского языка не знает», «будет мести дворы» и вообще «позорит прекрасный коллектив»…

Восемь лет. Восемь лет назад мама ушла и не вернулась. Нёраяна помнила её запах, голос. Помнила метель и морозные узоры на стекле. Взволнованного отца, который ходил по квартире, пытаясь дозвониться до жены. Кухонный стол, заваленный яркими оранжевыми листовками «Пропал человек». И чётко помнила, как спустя некоторое время про маму начали говорить в прошедшем времени. Была, жила, любила, знала…

Но отец всегда поправлял Яну. Не умерла, не погибла. Просто пропала. Так бывает. Это большой и опасный мир. Исчезнувшие находятся. И мама вернётся. И тогда с Нёраяны снимут клеймо девочки из неполной семьи, учителя не будут искать, к чему бы придраться, а отца перестанут донимать расспросами и проверками.

Антонина Петровна сунула Яне дневник. Итоговые оценки и правда пробили воображаемое дно. Возникло острое желание выбросить опостылевшую тетрадь в мусорку, но обманывать отца не хотелось. Не узнает про оценки от дочери, так посмотрит электронный дневник. Или сам придёт в школу, тем более его несколько раз вызывали. И тогда всё лето сиди не только на отработках, но и без интернета.

Внезапно глаза закололо, как если бы Нёраяна долго сидела за компьютером. К горлу подкатила тошнота. Со всей ясностью девочка ощутила, насколько неприятный запах в коридоре, насколько близко стоит преподавательница и насколько злое у той лицо.

– Отцу передай, чтобы пришёл. Именно завтра! Иначе я к вам сама зайду с проверкой, – строго сказала женщина и скрылась в классе.

Голова закружилась. Ужасно хотелось спать, но если в чём девочка и была уверена, так в том, что сон уйдёт, стоит лечь в кровать. Он будет её дразнить до самого вечера, а когда на город опустится ночь, и вовсе исчезнет.

Или придёт в компании с ночными кошмарами.

Что именно Нёраяне снилось, она не помнила. Воспоминания о мерзких образах исчезали в первые же секунды после пробуждения. Но ощущение липкого ужаса оставалось на долгие часы.

В них что-то происходило «на другой стороне» – как в историях из сборника «Мифы и легенды народов Сибири». Эянкийским историям там был уделен всего один раздел с пятью сказками. Именно в них говорилось про Нижний мир, откуда приходили болезни и злые духи буусу. Там жили монстры и чудовища, и только шаманы, вооружённые бубнами или мечами, могли беспрепятственно туда зайти.

Яне вдруг подумалось: спокойней бы она спала, если бы в детстве ей читали сказки про колобка и Бабу-ягу, а не про чёрного шамана и рысей-людоедов?

Нёраяна протиснулась между старшеклассниками в раздевалку и подошла к вешалкам с рамкой «Б-А». Сменки в чёрном мешке на крючке не оказалось.

– Ну и где она? – пробурчала Нёраяна.

До ушей донёсся мерзкий хохот.

– Вот это ищешь? – Оля Николаева, не по годам рослая одноклассница, держала в руках заветный мешок.

– Николаева, отдай! – крикнула Яна.

– А то что? – прыснула одноклассница. – Босиком пойдёшь?

С этими словами она бросила мешок, и тот, пролетев несколько метров, едва не сшиб с ног мальчика лет семи в огромных круглых очках.

– Ой, – протянула Оля с деланым сочувствием, – у тебя же это единственная обувь, да?

Крепкая рука одной из преподавательниц младших классов схватила Яну за запястье.

– Ты что, с ума сошла, сменкой кидаться?! А если бы по голове кому из малышей попала?!

– Так это не я! – Нёраяна махнула в сторону Оли, которая с видом лучшей ученицы и гордости родителей уже поправляла у зеркала прическу.

– Опять она, – пробормотала учительница, отпуская Яну и широким шагом направляясь к зачинщице.

Яна быстро переобулась в уличные кеды и сунула мешок в полупустой рюкзак. Погрустневшая Оля что-то доказывала преподавательнице, пока та, судя по жестикуляции, грозила шестикласснице всеми доступными мерами воспитания.

Девочка посмотрела на себя в зеркало и поправила волосы – в школе приходилось заплетать их в косы, но при первой же возможности Яна их распускала. Вот и теперь Нёраяна сдёрнула резинки и убрала их в карман штанов. Туда же отправился и бейджик с именем, крепившийся на белую рубашку. Бейджик выдали с неправильно написанной фамилией – не Тайахова, а Таяхова. Но Нёраяна спорить не стала.

Пройдя мимо спящего охранника, Яна вышла на улицу. Девочке нравилось шататься по городу в гордом одиночестве – друзей у неё не было, а напрашиваться в компанию одноклассников не хотелось. В лучшем случае просто прогонят, в худшем – «сделают большое одолжение», а сами будут пинать и обзываться. Яна уж не раз через это проходила и давно решила, что «лучше быть одной, чем вместе с кем попало».

Нёраяна свернула на узкую улочку, чтобы срезать путь. Тайаховы жили в двухэтажном квартирном доме пятидесятых годов застройки с покатой крышей и всего шестью квартирами. Квартира номер четыре располагалась с краю под самой крышей. Иногда, когда дожди бывали особо сильными, у них протекал потолок. Нёраяна слышала несколько раз, что дом вроде как должны расселить, но, как говорится, «это было давно и неправда».

Внезапно на спине Яны появилось липкое ощущение, что за ней кто-то наблюдает. Так бывает поздно вечером, когда посмотрел ужастик, а потом выключил свет. Умом знаешь, что никого в этой темноте нет, ничто не прячется в шкафу, под кроватью не спит чудовище, а дверь в подъезд не обратится проходом в чёрную и страшную бездну. Но тело и подсознание работают совсем по другим правилам: ужас парализует. И кажется, что на руку, тянущуюся к выключателю, вот-вот ляжет мерзкий отросток из параллельного измерения…

Яна открыла глаза и сделала шаг вперёд. Страх и не думал уходить. Майское солнце полоснуло по глазам. «Если бы сейчас был вечер, – подумала школьница, – то драматично погасли бы уличные фонари». Но ничего не происходило. По дороге ехали машины, выбрасывая в воздух выхлопные газы; прохожие спешили убраться с солнцепёка в тень, не отрывая глаз от смартфонов.

Нормальный мир. Обычный. И всё же в нём было что-то неправильное, словно всё это было иллюзией, плохо нарисованной картинкой. Как солнце и улыбающиеся животные на стене в больнице.

Русские буквы на вывесках запрыгали, и слова перестали нести хоть какой-то смысл. Голоса людей зазвучали приглушённо, как из-за толстой стены.

Яна заметила впереди женщину. Высокая, худая, в глухой тёмной одежде. Она стояла слишком далеко, чтобы Яна могла разглядеть её получше. Люди обходили жуткую, высившуюся над всеми фигуру стороной, как поток обходит валун на мелководье.

Нёраяна попятилась.

Фигура вдруг наклонила голову, будто принюхиваясь.

И школьница бросилась бежать через дворы. Она перепрыгнула через невысокое ограждение у детской площадки, едва не сбила с ног первоклашку с огромным мешком для сменки, проскользнула под доской объявлений, стукнувшись лбом о нижний край, и перевела дух, только оказавшись в своём подъезде.