Анастасия Шакирова – Ключ-стражи (страница 60)
– Рэн, подержишь его? Я... попробую.
Рыжий кивнул. Переложил голову Вилли себе на колени. Нори без каких-то указаний с моей стороны осторожно взял друга за плечи. Я вынула из кармана призму, внутри которой виднелся серебристый тонкий ключ; призма как будто потемнела – или мне показалось? Зелль, пожалуйста... я обещаю, больше никогда не буду с тобой ссориться. Все билеты выучу. Нервировать тебя больше не буду, вообще исчезать научусь при одном твоем появлении! Плащ твой дурацкий постираю!
Призму – на грудь Вильяма. Глаза привычно закрыть; не знаю уж, почему это простое действие так помогает в концентрации. Зелль, пожалуйста, помоги Вилли! Открой... открой это свинство, отцепи от него якорь Ворона!
Призма под моими ладонями... нагрелась? На миг мне показалось, что да.
Потом я отчетливо поняла: нет. Это просто тепло моих ладоней поверх куска странного стекла. Зелль не поможет. Не потому, что не хочет. Просто его здесь нет, есть только ключ, заточенный в свою прозрачную тюрьму, простой предмет, красивый сувенир. Это проклятое стекло действительно блокирует все возможности ключ-стража, ничего мы не можем с этим поделать. И Ланса нет, и Лиарры – они там, в огромных шарах, в ловушках-осколках, и никто, кроме нас, нам не поможет. А я... вероятно, будь я героем, как раз сейчас у меня прорезался бы талант ключ-стража, и я бы всех спасла, или хотя бы не всех, хотя бы своих друзей, которых я вот так вот втянула в эту глупую ситуацию... Но под моими ладонями не шевельнулось ничего. Да есть ли он вообще, ключ в моем сердце? Если и есть, то вряд ли я когда-нибудь узнаю, что он открывает. Потому что, когда Ворон в теле Вильяма очнется, жить нам останется считанные удары сердца. Если мы не...
Но нет. Этого я никогда не сделаю. Лучше умереть. Если это решение, которое я должна принять – то я отказываюсь его принимать. Пусть случается что угодно, но я не могу причинить вред моему другу. Он же не виноват. Он должен жить!
Ученики стояли вокруг так тихо, как и на годовой контрольной не бывало. Напуганные огоньки сбились в кучу над нашими головами, давая неверный, дрожащий свет. Кто-то сообразил побежать за профессором Раундвортом; но поможет ли профессор? Нори по-прежнему сидел неподвижно, судя по шевелению губ – произносил что-то, но явно не заклинание.
– Что ты говоришь? – шепотом спросила я.
Приятель удивленно посмотрел на меня. Попытался улыбнуться – жалкое подобие прежнего смеющегося Норберта.
– Колыбельная, старая, мне няня пела... Говорят, усыпляет. Ему же лучше – дольше не просыпаться, правда?, – Нори упрямо тряхнул головой, заговорил нараспев и чуть погромче – так чтобы мы могли разобрать слова. – На рассыпанном зерне, по расплесканной волне бродят облачные звери, открывают путь луне. Белый конь уходит спать, видеть сны о том, что будет...
– У нас такая же колыбельная есть, – отрешенно сказал Рэн. – Мотив тот, слова другие... Ты пой, вдруг да правда поможет. Меня ей тоже в детстве усыпляли.
Судя по закушенной до белизны губе и упрямой складке между бровей – рыжий тоже пребывал не в лучшем состоянии, но идеально держал себя в руках. Вот кому бы быть героем. Не напуганной до дрожи в коленках мне...
Погоди, отчетливо произнес голос в моей голове. Мои разумные и логичные мысли, пробивающиеся редко, но так похожие на голос Вильяма, лежащего сейчас без сознания. Так похожие. Погоди, сказал голос. Героем?
И замолчал.
Сон про заснеженную деревню. Колыбельная...
Деревня, лес вокруг... далекое прошлое? Поселения на берегу Ори, когда там еще была долгая, на полгода, зима?
Вот только возле Ори нет гор. А в моем сне – я видела это сейчас так отчетливо, словно мне ткнули в нос картинкой из учебника – была. Белый пик вдалеке. Чьими глазами я все это наблюдала? Кто стоял на сундуке, прижавшись носом к замерзшему стеклу? Были ли у него рыжие волосы?
Знак встречи с героем – сон о герое?
И та, вторая встреча с драконом в лесу, ради которой Ворон и выдернул меня из ловушки. Желая узнать, почему я, чем так удостоилась, чем награждена... Только вот пришелец, волшебный крылатый зверь, появился тогда со вполне определенной целью. Направить меня в определенном направлении. К тому, кому нужна была моя помощь.
И дело было вовсе не во мне. Просто Ворон не знал этого.
– Рэн!
Видимо, в голосе прозвучало что-то особенное – рыжий резко поднял опущенную голову. И, наверное, во взгляде у меня сверкала безумная надежда – потому что я увидела отсвет того же самого в светлых, цвета подтаявшего снега, глазах Рэна.
– Ты, – я аккуратно взяла его за запястье свободной рукой. Положила на грудь Вильяма, рядом с призмой, рядом с собственной ладонью, вспотевшей от бесплодных усилий. – Ты можешь открыть. Убрать якорь.
– Я? Почему?..
– Не спрашивай. Но, честное слово, ты можешь. Я клянусь... клянусь чем угодно. Просто – поверь.
Вот оно что такое – «герой». Мне вдруг стало удивительно легко. Как будто я наконец-то выбралась из темного леса, в котором давно плутала, вышла на прямую дорогу и иду по ней, а вдалеке уже виднеется цель.
– Поверь, – повторила я. – Помоги ему.
Как передать другому эту странную, прозрачную, летящую легкость? Как сделать так, чтобы он понял?
Но, кажется, Рэн понял. Он некоторое время смотрел мне в глаза... потом снова кивнул – так просто и спокойно, как будто я попросила его подержать сумку или передать солонку. И пальцы северянина сжались на груди Вилли.
Не знаю, чего я ожидала: вспышки радужного сияния? Схождения Реи? Ворона, который собственной персоной вылезет из Вилли и надает нам тумаков? Но я успела увидеть, как пальцы Рэна на миг дернулись – почти незаметное движение, словно бы нервное или случайное. Очень похожее на поворот ключа в непослушном, заржавевшем замке. Еще раз. И еще. И еще.
Вилли вдруг конвульсивно дернулся – Нори едва успел ухватить его за плечи снова – и судорожно раскашлялся. В помещении на два-три удара сердца стало темно – словно все огоньки вдруг разом погасли – а потом снова посветлело; конечно, если это можно так назвать, на самом деле просто вернулся привычный уже полумрак. Но в тот короткий миг перед тем, как летучие огоньки разгорелись снова, мне показалось... что-то. Как будто это не рыжий Рэн склонился над долговязым телом Вильяма – а бронзовый, массивный ключ с головкой в виде крылатого грифона наконец-то провернулся в замочной скважине. И сквозь скважину хлынул тот самый свет.
Хотя, конечно же, почудилось. Я и своей-то руки разглядеть не могла в этой темени: чего тут еще видеть?
– Вилли! – Норберт немилосердно тряс лежащего за плечи. – Ты в порядке? Ну скажи, скажи, что ты в порядке?
– Я н-не уверен, – выдавила его жертва, открыв наконец глаза. – Ес-сли ты прекратишь меня т-трясти, т-то постараюсь ответить п-поточнее...
Такие формулировки, едва придя в себя – точно Вилли! От облегчения я мешком осела на пол. А потом поймала взгляд рыжего. Такой, как будто перед ним вдруг ворота Таэ Миральд распахнулись.
В каком-то смысле, наверное, оно так и было.
Кажется, у нас теперь есть шанс?
В кабинете профессора Раундворта я первым делом заняла то самое обшарпанное и слегка качающееся кресло – стоять, конечно, могла, но меня все еще изрядно потряхивало. Впрочем, как и всех остальных. Примчавшаяся на помощь раньше всех Поли едва сдерживала слезы облегчения. Вилли отказался от стула и остался стоять, прислонившись к стене, то и дело разжимая и сжимая кулак и глядя на него, словно рука была чужой. Его деликатно не трогали – после того как профессор, от волнения уронив свои очки и едва не наступив на них, подтвердил, что Хаоса в нашем друге не осталось. Нори умостился на полу между мной и Вильямом, периодически бросая жалобные взгляды то на меня, то на него – видимо, удостоверяясь, что мы есть, мы никуда не исчезнем и в чудовищ не превратимся.
Вероятно, Вилли стал что-то подозревать вскоре после события в лесу, когда предатель попытался высосать из него силы — оставив тем самым в нем часть своей магии. Нори бы не заметил, даже если бы куда-то делась неделя, но Вилли… Вероятно, нам повезло, что силы Ворона были ограничены (все-таки ограничены!) и что в качестве якоря он выбрал всего лишь одного студента Мастерской, будущего талантливого мага.
Я устало подумала, что теперь понимаю смысл дневников Вильяма. Еще бы, когда куда-то деваются частички твоей жизни – пусть и секунды, минуты! – и ты о них ничего не помнишь... поневоле начнешь записывать. Вилли наверняка все-таки станет великим волшебником – теперь я почему-то в этом уверена, и тогда его дневники будут читать многочисленные ученики и последователи... Интересно, а я могла бы записать свою историю, да хоть вот этот весь беспорядок, творящийся вокруг? Надо будет попробовать. Если выживу.
А пока – мы ждали, а Ипполита расхаживала по кабинету, явно из последних сил удерживая себя в руках. Кабинета ей хватало на десять мелких шагов, потом развернуться, потом еще десять шагов...
Хлопнула дверь. На вошедших уставилось четыре пары нетерпеливых глаз.