Анастасия Райнер – Заклятые в любви (страница 16)

Должно быть, фильм и правда был хороший. Поискав издалека Уилла и Тэхена, Эван понял, что не сможет их разглядеть с этого расстояния, а бродить в толпе и мешать другим наслаждаться просмотром он бы не осмелился. К тому же юноша опасался, что, как только сядет в кресло-мешок или, еще хуже, уляжется на лежак, тут же вырубится. Глаза давно слипались, а завтра нужно было рано вставать. Да и кино уже заканчивалось… Не было никакого смысла находиться здесь, так что Эван решил пойти спать, отчаянно надеясь, что из-за чрезмерной загруженности не отдалится от сокурсников слишком сильно.

Однако жалованье ученика ювелира было столь малым, что Эван был вынужден искать любые другие источники заработка. Он постоянно просматривал вакансии, хватался за любую подработку и даже на учебном портале разместил объявление о том, что поможет каждому нуждающемуся с домашней работой, рискуя получить неодобрение преподавательского состава. Мало-помалу к нему стали обращаться за помощью.

Вскоре в расписании Эвана совсем не осталось свободного времени. На рассвете, еще до завтрака, он разносил почту в районе Беллстрида. В понедельник, среду и пятницу до полуночи учился у мистера Сингха. По вторникам и четвергам после занятий раздавал листовки у торгового центра, а по выходным Эван устроился на полставки в чайную лавку. Это было спокойное место, куда редко заглядывали покупатели, так что у него была возможность поработать над домашними заданиями в тишине.

На ювелирном поприще Эван начал делать первые заметные успехи: научился заливать металл, обращаться с литейной машиной, плел простые цепочки и даже приступил к созданию более сложных и более красивых украшений. Однако за такие достижения приходилось дорого платить: возвращаясь в общежитие за полночь, Эван регулярно недосыпал.

– Черт! – выругался среди ночи Тэхен, разбудив только уснувшего Эвана. Лицо соседа освещал голубой свет планшета. – Мы опять проигрываем по очкам кошакам!

– Да брось, – сонно простонал Эван, переворачиваясь на другой бок. – Только месяц прошел. Отыграемся.

– Второе место подрывает наш боевой дух! – горячо возразил сосед. – И кстати, помнишь, как ты принес нам сразу тридцать очков на творческом письме? Что-то с тех пор ты не блистал!

Эван ничего не ответил, притворившись, что снова уснул.

На занятиях творческого письма Эван и правда больше не старался. Он выводил ничего не значащие строчки, только чтобы заполнить пространство листа. Так что Верзяк ни разу с тех пор не вызывал его читать сочинения. Эвана такой расклад вполне устраивал, но вот профессора, судя по всему, совсем наоборот. Потому что спустя несколько занятий он велел парню задержаться для серьезного разговора.

– Мистер Грейсен, вы можете объяснить, что случилось? – пристально глядя на Эвана из-под очков, спросил Верзяк.

– В каком плане, профессор?

Тот шумно вздохнул и, откинувшись в кресле, ответил:

– В вашем письме больше нет творчества. Вы закрылись, а значит, смысл моих занятий утерян. Как долго вы собираетесь душить свой талант?

– Просто это не так легко… – замялся Эван. – Говорить о том, что тебя по-настоящему волнует.

– Разумеется, это нелегко! Но куда сложнее держать все в себе. Если вы не готовы читать ваши сочинения вслух, если все дело только в этом, мы можем обойтись и без публичности. Какое-то время.

– Правда?

– Да, вполне, – кивнул Верзяк. – Я не воспитываю артистов, мистер Грейсен. Я воспитываю художников слова, и у вас определенно есть талант. Давайте с вами договоримся, что вот эта водица, – он пренебрежительно махнул на очередную пустую писанину Эвана, – была в последний раз. Дайте мне искренность, мистер Грейсен. И я обещаю, что не вызову вас читать написанное до тех пор, пока вы сами не будете к этому готовы.

– Да, сэр. Конечно!

– Прекрасно, – довольно сказал Верзяк. – В таком случае ваше индивидуальное домашнее задание к среде – сочинение на свободную тему. Когда оно будет готово, можете выслать прямо в личные сообщения на учебном портале. Никакой халтуры на сей раз, мистер Грейсен! Взбудоражьте меня! Убедите в том, что моя вера в вас не напрасна! Искренность, искренность и еще раз искренность!

Глава 12

Песни как нечто большее

Ясно, что профессор Верзяк ждал от Эвана чего-то душераздирающего. Ждал обнаженной, вывернутой нараспашку души со всеми ее пороками, болью и прочим не самым привлекательным нутром. Размышляя, о чем бы написать, Эван все больше убеждался в том, что тем у него на самом деле не много.

Первая – он чертовски устал. Он не высыпался, все время волновался за мать, ему приходилось работать так много, что он уже не раз засыпал прямо во время лекций по истории искусства. И если лекция об искусстве древности оставила хоть какой-то след и он с легкостью мог отличить артефакты каменного века от бронзового, керамику ранней Мексики от керамики раннего Перу, рассказать о специфике художественного мира народов Африки и Океании и обозначить проблемы угасания Индской цивилизации, то об искусстве греческой архаики или о технических инновациях архитектуры имперского Рима он не запомнил ровным счетом ничего.

Кроме того, в двух конторах Эвану не выплатили обещанную зарплату, попросту обманув, воспользовавшись его отчаянным положением. А еще он пропустил первую вечеринку по случаю поступления в Беллстрид, и потом еще неделю выслушивал, какая она была классная. Да и маме становилось хуже…

Все это вкупе производило угнетающий эффект. Эвана снедала тревожность, и ему все чаще снились кошмары об отчислении из Беллстрида. Он попробовал написать об этом, однако стоило только начать, как стало понятно: сказать-то было особо нечего, кроме того, что мысли об отчислении ворочались внутри тяжелым камнем, который мешал дышать. И только третья тема доверху наполняла его голову мыслями. Мисс Вуд. Чертова мисс Вуд.

Вчера на занятии по скульптуре профессор Флеминг поручила изготовить каждому первокурснику по чайной чашке в осенней тематике. Недолго думая, Уилл облепил свою чашку крошечными тыквами и был весьма оригинален на фоне множества вариантов с опавшими листьями. Эван изобразил свою чашку в виде старого пня, покрытого опятами, но эта девчонка… снова превзошла его.

Кружка Вуд была словно сложена из осенних листьев, выполненных настолько филигранно, словно их создала сама природа. Как она может лепить настолько круто?

– Все ваши работы будут переданы в гончарную мастерскую, – пообещала профессор Флеминг. – Там их обожгут, а затем вернут обратно, и тогда вы сможете расписать ваши изделия. Мисс Вуд, у вас потрясающая работа. Мне уже не терпится увидеть ту красоту, что получится в итоге.

Иногда Эвану казалось, что все это сон. Настоящий кошмар для его самолюбия, эго, гордыни. Вуд снова и снова хлестала его по щекам своими бесчисленными талантами, в мгновение ока став всеобщей любимицей и принеся уже не меньше пяти сотен баллов контраде кошки. Собравшись с мыслями, он открыл текстовый редактор, и слова полились сами. Спустя пятнадцать минут готовый текст был выслан профессору Верзяку. Вскоре Эван получил от преподавателя сообщение:

Это именно то, чего я от вас ждал, мистер Грейсен. С возвращением!

P. S. Я могу зачитать ваше новое сочинение анонимно на следующем занятии?

Некоторое время Эван колебался, прежде чем ответить короткое «ОК».

Ожидать пару по творческому письму было волнительно. Как только профессор вошел в кабинет, Эвана бросило в жар.

– Сегодня мне бы хотелось сразу начать с сочинения, которое вчера прислал один из студентов. – Верзяк сел за стол и включил планшет, приготовившись читать. Заинтригованные первокурсники сидели настолько тихо, что профессору даже не приходилось напрягать голосовые связки:

От меня ждут искренности. Но как выразить свои мысли, если я сам их не понимаю? Чувства отравляют словно яд. Они пробегают по моему телу, проносятся по моим венам и умирают где-то в сердце. И самое страшное, что я не могу о них говорить. Комок тут же подступает к горлу, а мозг отказывается верить в то, что происходит. Со мной. С моей жизнью.

И ведь я сам все усложняю, вот только вместо того, чтобы это остановить, вместо того, чтобы попытаться что-то исправить… Я расправляю руки и делаю шаг вперед. Падение. И только ветер хлещет меня по лицу, рвет одежду, спутывает волосы. Я закрываю глаза, потому что ни на что другое больше не способен. Слишком поздно. Я не могу выражать чувства, не могу плакать, не могу кричать. Словно натянутая струна – еще чуть-чуть и порвется… Комок нервов, боли, злобы, отчаянного желания быть услышанным, понятым и… спасенным. Одинокая, изломанная душа под маской нормальности.

НИЧТОЖЕСТВО.

Услышать такое в свой адрес значит почувствовать, будто в желудке образовалась яма с кислотой. Почувствовать, как будто тебя с силой вдавили в землю, переломав все кости. Почувствовать, что тебя не должно быть в этом мире, и все, что осталось, – продолжить падать.

Правда в том, что никто меня не спасет, потому что не услышит. Потому что спасать нечего. Именно поэтому мне ни в коем случае нельзя заканчиваться. Нужно продолжать бороться. Искать противоядие. Искать себя. Понять себя, чтобы обрести голос и мужество выражать свои самые сложные чувства открыто. Ведь где-то… должен быть счастливый финал.