Анастасия Пименова – Призрак (страница 2)
Поднимаю взгляд и смотрю на землю перед собой, желая сжать это письмо. А лучше разорвать, уничтожить или просто сжечь. Всё, что угодно лишь бы не видеть его!
Оно многое, что объясняет. Например, теперь я понимаю, зачем Аксель вернулся в Дэрфор, где его убил Максвелл. Всё это время я гадала, перебирала в голове множество вариантов, но ни один из них не был тем самым. Когда я увидела впервые письмо, поняла, что оно для Брайс, то сразу же решила прочитать. Никаких мук совести по этому поводу я не испытываю, ведь его написал мой брат.
Четыре года назад я бы рассмеялась, если бы вдруг поняла, что Аксель в кого-то влюбился. Ведь он никогда не испытывал к кому-то подобное чувство, если не считать нас с мамой. Но мы это другое, скорее, нечто врождённое, обязательное, как рефлекс… дышать, защищать, тащить на себе. Всё остальное было временным шумом.
Девушки для него были чем-то вроде остановок по пути. Переждать, согреться, отвлечься. Иногда удобным способом не думать.
Именно поэтому это письмо выглядит… неправильным. Да вообще складывается впечатление, что это и не брат писал вовсе! Только вот его почерк, некоторые его слова опровергают мою теорию. Неужели, за три года, что мы не виделись, он так сильно изменился? Неужели, Аксель… влюбился в кого-то? Вернее, нет, не в кого-то, а, вероятно, в худший вариант из возможных. Даже если бы он был с Эби, я бы не разозлилась так сильно, как сейчас.
И да, мне почти смешно. По-настоящему смешно. Конечно. Именно тогда он решил научиться любить. Отличный тайминг, брат. Аплодисменты.
Только я не смеюсь, когда приходит тяжелое, липкое понимание, от которого хочется сделать нечто импульсивное.
Аксель умер из-за Шоу Брайс.
Не потому что она нажала на курок или отдала приказ. Нет. Всё куда изящнее и подлее. Если бы он не поехал в Дэрфор, если бы он выбрал любой другой путь. Любой.
Он мог быть жив.
Я перекатываю эту мысль во рту, как битое стекло. Она режет, но я не выплёвываю, потому что правда редко бывает удобной.
Я злюсь. На неё. На него.
Ведь тогда в нашу встречу я спрашивала у девчонки, почему мой брат туда отправился? Зачем? Она промолчала. Не знала, не догадывалась? Увы, я в это не верю, как и не верю не только людям, но и в них самих.
Нашей мамы с Акселем нет, а теперь и его самого. От мамы у меня остался лишь кулон, а от Акселя письма и признание того, что он всё-таки был влюблен. И что мне с этим теперь делать?
Складываю письмо и убираю обратно в конверт, а после слишком долго на него смотрю. Интересно, если я передам его Шоу, то что она почувствует? Совру, если скажу, что не хочу, чтобы она не испытала боль. О, нет, я желаю этого, потому что моего брата больше нет. А она… Во-первых, Брайс лишила не только этот мир возможного спасения и создания вакцины. Во-вторых, она лишила меня возможности прикончить блондинчика. Я бы ему так просто умереть не дала. Нет… Он бы помучился.
Шумно выдыхаю сквозь зубы и рывком опускаю руку. Впрочем, у меня ещё есть время. Достаточно времени на то, чтобы решить, как поступить с этим письмом, именно поэтому сейчас убираю его себе в нагрудный карман легкой куртки.
Опускаю взгляд.
Земля здесь тёмная, ещё влажная после ночи, рыхлая, и прямо в неё воткнуто лезвие лопаты. Самый обычный инструмент, который теперь всегда есть в моей машине. Как будто я собираюсь сажать дерево, а не закапывать последствия чужих решений.
Солнце уже поднялось, но ещё не согрело. Утро раннее, прохладное, тот самый обманчивый час, когда свет обещает тепло, а воздух всё ещё кусает кожу. Я чувствую это даже сквозь куртку.
Даже птицы перекликаются где-то неподалеку между собой. Они начинают утро, не зная, что для кого-то оно уже никогда не наступит. Пока мир продолжает жить, то кто-то навсегда остается в старом дне.
Я перевожу взгляд дальше, на тело мужчины, что лежит неловко, чуть на боку, будто просто устал и решил прилечь. Лицо спокойное. Слишком спокойное для того, у кого так всё закончилось.
Поджимаю губы, потому что всё это стало обыденностью. Закапывать людей. Не думала, что именно это и будет моим хобби в будущем, однако, так и получается, что я нашла свое признание в жизни.
– Жаль, что так всё закончилось, – произношу вслух, и слова звучат глупо. Банально. Почти вежливо.
Только после тянусь к лопате. Рукоять холодная, шероховатая, знакомая. Я перехватываю её поудобнее, ставлю ногу на край и вонзаю лезвие в землю. С глухим, удовлетворяющим и неприятным звуком. Первый слой поддаётся легко.
Я начинаю копать.
Движение за движением. Вдох, усилие и выдох. Земля летит в сторону, оседает на траве, пачкает ботинки. Солнце медленно поднимается выше, птицы не умолкают.
Где-то через полчаса ощущаю, как по спине скатываются первые капли пота, но куртку не снимаю.
Останавливаюсь лишь раз, понимая, что недостаточно глубоко, нужно ещё немного, только вот дыхание уже всё сбивается. Но я продолжаю.
Для себя я кое-что отметила. Не сегодня, а ещё давно.
Если представлять, что яма предназначается для какого-то очень ненавистного человека, то капается всегда легче. Серьезно. Мысль работает безотказно. Стоит только вообразить в этой яме кого-то по-настоящему заслуживающего, и руки будто становятся сильнее. Лопата входит глубже, земля поддаётся охотнее. Психотерапия на минималках. Только бесплатно. Единственный побочный эффект это мозоли и моральная деградация, но кто сейчас об этом вообще думает?
Я всегда представляла разных людей, какие-то оказывались в моих мысленных ямах чаще, чем другие, например, Максвелл, какие-то лишь единожды. Сейчас же… я думаю о Шоу Брайс. Тоже неплохо. Поэтому вскоре уже становится похоже на то, что нужно. Не идеально, конечно, но идеал в этом деле вообще понятие абстрактное.
Подхожу к телу. Беру его под мышки, тащу. Он оказывается тяжелее, чем выглядел, как все проблемы в этой жизни. Ткань куртки скользит в руках, ботинки оставляют на земле короткие, неровные линии. Я стараюсь не смотреть в лицо, не потому что страшно, а потому что не хочу добавлять к этому ещё и диалоги в голове.
С усилием сталкиваю его в яму. Тело падает глухо.
– Ничего личного, – бормочу себе под нос. – Просто день такой.
Стою над краем несколько секунд, выравнивая дыхание. В груди пусто и странно спокойно. Наверное, так и выглядит принятие. Или усталость. Разницу я давно перестала различать.
Потом снова беру лопату.
Земля возвращается на место медленно, слой за слоем. Я засыпаю яму аккуратно, почти старательно, как будто мне потом здесь ещё ходить.
Трачу ещё минут сорок и вот, когда всё заканчивается, на месте ямы остаётся лишь чуть взрыхлённая земля. Я утрамбовываю её ногой, оглядываюсь.
Я бы хотела, чтобы меня тоже похоронили. Не сожгли, слишком много огня и суеты, не оставили тело где-то на дороге, в лесу или в любом другом месте, где меня найдут случайно и будут долго гадать, кем я была. Нет, я бы хотела, оказаться в земле. Да… идеальный вариант. Просто лечь и стать частью пейзажа. Удобно, практично и, что важно, экологично. Если уж и умирать, то хотя бы с пользой.
Интересно, кто-нибудь вообще задумывается об этом заранее? Или такие мысли приходят только тогда, когда ты несколько часов подряд машешь лопатой и смотришь, как легко всё возвращается на свои места. Люди исчезают. Земля остаётся.
Очередной выдох, и забираю лопату, с которой направляюсь прямо к машине. Трава шуршит под ногами, солнце уже греет по-настоящему, утро окончательно наступило. Новый день. Для мира точно. Для меня… посмотрим.
Глава 1
Овсянка. Не самое мое любимое блюдо и не самый любимый завтрак.
Я не люблю её с детства за консистенцию, прежде всего. Она всегда напоминала мне то, что остаётся на дне раковины, если вовремя не смыть. Тёплая, вязкая, подозрительно нейтральная. Как будто еда решила не иметь характера вовсе.
Лениво ковыряю ложкой сероватую массу, когда сверху раздаётся звук шагов. Это мама спускается вниз и появляется в дверях кухни через несколько мгновений, когда я отрываю свой взгляд от каши и встречаюсь с её.
Собранные на затылке темные волосы, но всё равно не такие черные, как у меня, скорее, как у Акселя. Домашний вязанный кардиган, между прочим, её любимый, это видно по нескольким дырочкам, которые она собирается всё подлатать, но постоянно забывает или откладывает это дело на новый день. На лице ни грамма косметики, зато тот самый внимательный и цепкий взгляд.
– Джин, тебе уже двадцать один, – говорит она, облокачиваясь о косяк, – а ты до сих пор смотришь на еду так, будто я предлагаю тебе яд. Тебя всё ещё нужно заставлять есть?
Я закатываю глаза так явно и демонстративно, что если бы это было упражнение на терпение и самообладание, то мне бы уже засчитали полноценный подход с рекордным результатом.