Анастасия Петрова – Развод в 50. Двойная жизнь мужа (страница 18)

Я перевожу взгляд на неё, но ничего не говорю.

Ольга выдерживает мой взгляд. Не знаю, что еще говорить. Да и надо ли…

Ситуацию спасает врач, который выходит из палаты мужа.

Он осматривает нас обеих и спрашивает:

— Родственники Гордея Зарудного?

Мы обе делаем шаг вперёд. На мгновение наши плечи оказываются почти рядом.

Но врач смотрит на меня, словно интуитивно считывает, кто здесь реально семья. Ольга чуть напрягается, и я замечаю, как её пальцы на секунду сжимаются в кулаки.

Но она ничего не говорит. И я делаю еще шаг вперёд.

В этот момент она тихо произносит:

— Я останусь здесь. Буду ждать новостей.

Оборачиваюсь. Сдаваться эта женщина не станет. Не в ее характере.

Ольга смотрит на меня спокойно. В её взгляде нет вызова. Но и покорности в нём тоже нет.

Я медленно киваю. И следую за врачом.

Глава 29. Марта

— Супруга? — врач спрашивает, будто уже зная ответ.

Молча киваю, стараясь быть собранной, чтобы мне не пришлось сейчас услышать.

— У Гордея Михайловича случился инсульт, — озвучивает он мрачно: — Мы стараемся стабилизировать его, ввели тромболитики. — киваю, опуская взгляд, он никогда не следил за своим здоровьем: — Но вы должны понимать последствия могут быть самыми разными. И пусть это не тяжелая форма, когнитивные, двигательные и речевые функции могут быть нарушены, — хмурю лоб, пытаясь сдержать ненужные сейчас слезы, а врач продолжает: — Нужно будет пересмотреть образ жизни на период реабилитации… Холестерин, нагрузки как физические, так и эмоциональные, кровообращение должно быть стабильным, без ярких всплесков, — озвучивает он, а я снова болванчиком киваю.

— Когда он придет в себя? — осторожно спрашиваю и вижу, как врач тянет мне салфетки: — И можно ли нам с дочерью.. .

— Сейчас он стабилен, но нужно еще немного времени, чтобы можно было приступить к восстановлению. Зайти вы безусловно можете, но ненадолго. И, послушайте, эмоционально — это тяжело. Особенно мужчине с таким положением, поэтому вам нужно приложить усилия и беречь его, поддерживать, тогда он быстро встанет на ноги.

Смотрю на врача пустым взглядом, потому что не представляю, как это возможно в нашей ситуации. И нет, я бесспорно буду вселять в него веру…но будет ли это необходимым или достаточным…

— Спасибо вам, — наконец, отмираю, заперев эти мысли и оставив их на потом: — Можно ли нам выделить палату? И я готова подписать все документы, договор и обеспечение конфиденциальности, в связи с положением мужа, — намекаю на то, что эта процедура нам необходима.

Как минимум, обычно у чиновников свои проверенные врачи, а здесь это случилось не в Москве, где его бы ставил на ноги наш человек.

Врач с пониманием дела кивает и достает все необходимое, я же снова мыслями возвращаюсь к тому, что вся эта лавина сошла именно в тот момент, когда ты меньше всего был к этому готов.

В течении пятнадцати минут мы проводим все юридические и финансовые операции, а когда я выхожу из его кабинета, возвращаясь в зал, вижу дочь, что сидит в противоположном углу от той женщины.

— Мама, что с ним?! — вскакивает Ева и смотрит на меня с испугом.

— У него инсульт, пока не пришел в себя — озвучиваю не громко, но и не тихо, знаю, что третий человек здесь услышит: — Нужно подождать…

Глажу Еву по щеке и поджимаю губы, она снова плачет и прижимается к моей груди.

— Ничего, милая, папа сильный человек, ты это знаешь, — шепчу ей в ухо, и оставляю поцелуй на макушке.

— Она тоже будет здесь? — слышу как Ева шепчет, шмыгая носом.

Глаза невольно ведут к женщине и я вижу раскрасневшиеся пятна на лице. Больно всем нам. Да.

— Учитывая обстоятельства, — начинаю я невозмутимо: — Полагаю, что да. Нам готовят палату, будет возможность немного прийти в себя, а дальше мы пойдем к нему.

Ева резко отрывается, и я вижу эту горькую радость в глазах. Она улыбается и кивает.

— Я знала, что ты все устроишь, мам, — говорит она вдруг, а я вяло улыбаюсь.

Если откровенно, сейчас я хочу смочить лицо ледяной водой, потому что собственные эмоции, закрытые в ящике, все таки ищут выход. И какой бы сильной и обиженной сейчас я не была, мне дико страшно за него.

Потому что если только на секунду представить, что Гордей почувствует себя немощным хоть в чем-то, то это уничтожит его. Медленно и крепко будет отравлять его сознание, а затем и тело, настолько, что я убеждена, он будет способен угаснуть совсем.

— Я отлучусь на минутку, — озвучиваю дочери и удаляюсь в сторону уборных.

А когда наконец закрываюсь в помещении, облокачиваюсь на столешницу и закрываю глаза. Слезы мгновенно идут на выход, и я с шумом втягиваю воздух, чтобы не дать себе разреветься навзрыд.

Смотрю в отражение и осознаю, что не хочу видеть эту женщину. Не могу и не желаю. Но мозг упрямо тычет мне, что она не уйдет. Не теперь и не просто так.

Стискиваю челюсти, тихо рыча от бессилия, взывая себя к тому, чтобы собраться. Поправляю волосы, ополаскиваю лицо холодными пальцами и, глубоко вздохнув, решительно иду обратно.

— Марта, — она будто ждала моего появления, потому что тут же обращается ко мне: — Можно попросить вас сообщить, как он?

Просьба кажется искренней. Чересчур, черт возьми, а высоко поднятый подбородок гласит о непоколебимости. Ей ничего не стоит взять и спросить вот это, а дальше попросить провести в палату…в этом я убеждена. Однако.

— Вы узнаете о его состоянии, — озвучиваю я коротко: — А теперь, извините, нас ждет врач.

Вижу как Ева вздергивает бровь и встает со стула, хватая свою воду, а затем мы вдвоем удаляемся, оставляя эту женщину смотреть нам вслед.

Глава 30. Марта

Я стою у окна в больничной палате, глядя в мутное стекло. На улице стремительно сгущаются сумерки, превращая мир снаружи в размытые пятна света и теней. Воздух внутри застоялся, пахнет все тем же антисептиком и чем-то ещё — смесью кофе, тревоги и бессонницы. Здесь время будто застыло, словно зациклилось на моменте ожидания.

Где врач? Почему так долго нет новостей?

Сводит виски от усталости, но уходить я не собираюсь. В голове стучит глухо и монотонно, словно метроном. Каждый звук в коридоре заставляет сердце замирать на мгновение.

— Марта. Я принесла вам домашний чай с ромашкой, он успокаивает.

Голос. Тихий, но цепкий. Я вздрагиваю, напрягаясь всем телом.

Оборачиваюсь — и вижу её.

Ольга.

Всё та же сдержанная простота: гладко убранные волосы,которые мне кажется она никогда не распускает. Аккуратная, словно с иголочки, шелковая рубашка персикового цвета, отсутствие лишних деталей. Она не носит ярких украшений, не пытается выглядеть лучше, чем есть, но её сдержанный образ говорит о чём-то неуловимо властном. Человека, привыкшего держать себя в руках. Привыкшего к тому, что его слушают.

И всё же я чувствую подвох.

Она подходит ближе, а в её глазах — настороженная мягкость. Как будто пытается разглядеть мою реакцию прежде, чем сказать что-то важное.

Она ставит термос на небольшой столик и кидает взгляд на койку, где лежит Гордей. Ревность бурей поднимается тут же к горлу, но я сдерживаюсь. Хотя это невыносимо сложно.

В ее взгляде точно есть чувства, не знаю насколько их много, но я их вижу. И это меня медленно ломает.

— Ты, наверное, уже заметила, как это сказывается на Еве, — её голос ровный, почти задумчивый.

Я молча смотрю на неё. Серьезно? Ты хочешь со мной обсудить мою дочь? Вот так просто?

— Я разберусь с Евой сама.

— Она… на грани. — Ольга делает едва заметный жест рукой, словно невзначай. — Ты сняла для вас палату, но она всё равно не отдыхает, не спит, сидит в ожидании. Это плохо для неё.

Я понимаю, к чему она ведёт, но жду, что ещё скажет.

Ольга делает несмелый шаг в сторону Гордея, жадко осматривая его полуголую грудь со слегка поседевшими волосками, за которые сейчас цепляются приборы.

И я абсолютно интуитивно подлетаю к его койке, поправляя одеяло, которое и так лежит ровно. Тут же очерчивая территорию.

— Просто… может, ей стоит провести пару дней в спокойной обстановке? — Ольга смотрит на меня внимательно. Делает шаг назад с явным недовольством. — Там, где ей не нужно сидеть взаперти, слушая больничные звуки.

Я напрягаюсь.