Анастасия Петрова – Бывший муж. Я хочу нас вернуть (страница 28)

Паника — такая громкая, звонкая — задевает каждый нерв, и он бьётся в конвульсиях, заставляя и моё тело трястись.

— Кариша, — шепчу я, не заметив, как на губах оседает солёная влага.

Грубо утираю слёзы, чтобы пелена не мешала мне видеть.

— Девочка моя, прошу, — я в отчаянии тяну руку, но она, замерев, стоит на подоконнике. Слышу её всхлипы, и душа превращается в труху: — Мы сделали много ошибок, но никогда, слышишь, никогда даже мысли не возникало, чтобы не долюбить тебя…

Медленно подступаю ближе.

— Нет! — выкрикивает она. — Не будет больше той, что только мешается. Делает всё неправильно, выглядит неправильно, — она убирает одну руку, резво смахивая волосы от лица, а я чуть ли не вскрикиваю, приближаясь ещё на шаг. — Не подходи, мам! — с ощутимой злостью говорит она, и я замираю. — Иначе я спрыгну.

Киваю ей. И, если признаться, я не имею ни малейшего понятия, что делать в такой ситуации. Но помню голливудские фильмы с переговорщиками… и, чёрт возьми, тут я определённо не подхожу. Мы слишком давно потеряли связи — всевозможные, даже полупрозрачные нити, и те истончились до полного отсутствия.

— Хорошо. Давай признаем, что обе были несправедливы друг к другу, — начинаю я уверенным тоном.

Сама не понимаю, откуда берутся силы, но сейчас на кону жизнь моего ребёнка. И даже просто представить, что она сделает этот шаг в бездну… Я не вынесу. Я просто не выдержу этого. И тут плевать, какая там у кого сила и стержень внутри.

Я буду винить только себя — в том, что не удержала, в том, что не смогла спасти собственного ребёнка.

— Я знаю, что могла бы быть лучше, — продолжаю я, сглатывая. — Знаю, что не справилась с ролью матери и что в какой-то момент я потеряла вас с отцом. И вина есть за каждым, но она ложится на взрослого, понимаешь? Да, ты делала то, что не ложилось в мои принципы, в моё видение. Но ты от этого не становилась менее любимой… — слёзы заполняют глаза, и я невольно всхлипываю. — Напротив, за это твоё рвение отстоять свою точку зрения, твою непосредственность, характер, которым ты можешь пробивать любые стены — я и люблю тебя. Пусть я и поняла это гораздо позже, находясь в разлуке с тобой. Но, дочь, любовь матери к ребёнку — безусловна. И твою ревность к Даше я тоже понимаю. Теперь понимаю… Я ведь спрашивала постоянно, что у тебя внутри, что в душе… Но мы обе выбрали тот путь — закрыться. Особенно после того, как мы с отцом разошлись. Ведь каждый из нас выбрал отмалчиваться. И да, это мы дали вам такой пример, и за это я прошу у тебя прощения…

Слышу, как Карина часто шмыгает носом и украдкой смотрит на меня:

— Пожалуйста…

Последнее выходит с какой-то безнадёжностью. И я тяну ей руку.

— Я обещаю, мы всё решим и изменим, — шепчу я.

Она с трясущимися губами от сдерживаемой истерики тянет руку ко мне, и я резко дёргаю её на себя. Обе падаем на пол. Обхватываю её в то время, как она ревёт в голос. Или это я? Или мы обе? Целую в макушку, сжимая её так, будто она в следующую секунду упорхнёт.

Сердце в груди неистово бьётся, а мозг словно отказывается верить, что я держу её в своих руках. Я думала, что испытала уже все грани боли. Когда узнала о другой женщине у Озерова, когда Карина выбрала их, а не меня, когда Даша заболела… Я думала, что меня уже ничего не возьмёт.

Но сегодняшняя картина теперь надолго в моей памяти и голове. Видеть тотальное отчаяние и обиду своего ребёнка, готового на суицид… Такое я не пожелаю никому.

— Прости, доченька, прости нас… — повторяю как умалишённая, пока она рыдает мне в грудь, крепко схватившись за плечи.

Я не знаю, насколько глубока в ней рана, но я обязательно сделаю всё, чтобы излечить её. И да, никто наверняка и не подозревает, насколько хрупка и ранима она внутри — девочка, казавшаяся стойкой и характерной.

Прижимаюсь губами к её макушке — и, вероятно, впервые я провожу аналогию с самой собой. Впервые я вижу то сходство, о котором никто не будет кричать, которое спрятано где-то глубоко внутри нас. Ведь, когда я ревела после того, как Саша признал меня никчёмной и ненужной, я была на месте Карины сейчас. Сильнее сжимаю кольцо своих рук и, наклоняясь к её щеке, я шепчу:

— Я очень, очень сильно люблю тебя, — оставляю мокрые пятна от собственных слёз, а она громче всхлипывает.

— И я, мам… — разрывается она в вое. — Я так скучала!

Поднимаю глаза к потолку, пытаясь остановить слёзы и вдохнуть воздух. Укачиваю её, как малышку, напевая под нос мелодию колыбельной, которую пела им обеим.

Одной рукой пытаюсь нащупать телефон в кармане и вообще сообразить, где он. Сейчас Карине нужен и отец, а мне нужна помощь. Мы все вместе должны это решить — и убрать, в конце концов, эту токсичную змею из окружения дочери. И в эту секунду я готова признать: наша дистанция с Озеровым сказалась на обеих дочерях. И это абсолютно точно только наша вина.

Рука нащупывает его в кармане, аккуратно достаю, продолжая убаюкивать дочь. С секунду раздумываю, но всё же пишу сообщение:

«Саш, Карина со мной, и ты нам нужен.»

Глава 45

Юля

После того как я сообщаю Саше о случившемся, моя жизнь окончательно и бесповоротно разделяется на «до» и «после». В этот момент мир как будто трескается, ломается на осколки, и уже невозможно собрать его обратно. Этот инцидент не пройдёт бесследно — он уже выжег болезненные, пульсирующие рубцы на моём и Сашином сердце. Потому что смерть собственного ребёнка была пугающе рядом, ощутимо, почти физически близко.

Я верю — нет, я точно знаю — Карина могла бы это сделать, если бы я тогда не нашла нужных слов, не нащупала ниточку, за которую можно было потянуть, чтобы вытащить её обратно в жизнь. До сих пор мороз по коже — леденящий, сковывающий дыхание — когда представляю, что было бы, не успей я. Эти образы будут врезаться в сознание, возвращаться по ночам. И от них не спастись.

— Я дала ей двойную дозу снотворного. До утра, а может, даже и до обеда она не проснётся.

— Юль, — Саша устало роняет голову на ладони, — нужно решать вопрос быстро и кардинально. Я боюсь, что инцидент может повториться.

— Он повторится, потому что наш старший ребёнок, Саша, нестабилен. У Карины явно нарушена психика. Я и раньше это замечала, но думала, что это СДВГ или просто её особенность. Мне жаль, что я не забила тревогу раньше. Боюсь, всё усугубилось после нашего развода.

— Я знаю одну клинику неплохую, там сын моего друга лечился. Думаю, можно переговорить с врачами.

— Она взрослая, без её согласия никуда не возьмут. А я уверена, что будет бунт, Саш. Нам не избежать этого. Господи… — слёз уже нет, но так хочется выплакать всю боль, усталость, своё бессилие. Я просто хотела вылечить Дашу, приехав в этот проклятый город, и теперь проблем стало в три раза больше. Я не успеваю даже прикрываться, они снежным комом всё катятся и катятся… Конца и края не видно.

— Я возьму на себя это, Юль. Всё же она…

— Да, Саш. Можешь не подбирать слова — она и правда больше твоя дочь, чем моя. Ты для неё авторитет, а я — лишь мишень для манипуляций. Прошу тебя только, будь деликатнее. И ещё.

— Что?

— Твоя Алёна… Это она многое внушила нашему ребёнку. Я хочу, чтобы ты постарался максимально дистанцировать Карину от неё. Она опасна. Я не хочу, чтобы она внушала дочери, что та не заслуживает любви, что она толстая, что её никто не любит… Слышишь? Иначе я сама удавлю эту суку, замараю руки, но мне плевать.

— Тише-тише, Юлька! — Саша подходит ближе, опускает свои руки на мои плечи, массируя их. Его лоб совсем невесомо касается моего, наше дыхание смешивается, словно мы дышим одними лёгкими, — я в больнице ей всё сказал. Она поняла.

— Я надеюсь, — дыхание обжигает губы, — надеюсь, что она поняла.

Так хочется простой, почти детской, банальной ласки — тёплого прикосновения, надёжного, уверенного плеча рядом, на которое можно просто опереться, не объясняя ничего. Хочется хотя бы на миг забыть, что ты всегда сильная, несгибаемая, что всё на тебе — и позволить себе расплакаться, по-настоящему, без стыда. Попроситься на ручки, как в детстве — не из слабости, а от изнеможения.

Но Саша — не тот человек, с которым можно это себе позволить. Не тот, перед кем хочется оголять свою уязвимость. Просто сейчас я особенно остро, до боли в груди, понимаю, как сильно нуждаюсь в ком-то рядом. В том, кто не будет спрашивать «зачем», а просто будет.

И я вдруг ясно осознаю: я готова. Готова сделать шаг вперёд. Идти дальше, не оборачиваясь. Позволить себе встретить нового мужчину. Пустить его в свою жизнь — робко, неуверенно, но искренне. Попытаться. Вновь.

Попытаться стать счастливой. Позволить себе быть чуть-чуть хрупкой. Насколько только позволит жизнь.

— Я никогда не хотел развода, никогда не хотел потерять тебя. Даже не думал, что это возможно, Юль. Алёна была лишь ширмой… Да, я трусливо сбегал к ней поплакаться на то, как всё стало плохо между нами. Но я не видел в ней женщину.

— Саш, не нужно. Не хочу ворошить прошлое.

— А я хочу, Юль! Мне, блядь, страшно, понимаешь? Нам, мужикам, сложнее показывать внутрянку, нас воспитывают как бойцовскую породу — что нет чувств, эмоций, нельзя показать, рассказать. А у меня вот тут, — он ударяет себя кулаком по груди, — выпотрошено. Меня жизнь размазала по стенке. И я знаю, что виноват, но легче не становится. Я думал, проучу тебя, поиграем в развод, ты побесишься и вернёшься. А ты не вернулась. Ты стала лучше. Ещё лучше меня. Мне как теперь до тебя дотянуться-то, родная?