Анастасия Петрова – Бывший муж. Я хочу нас вернуть (страница 30)

Поэтому я поступаю иначе, соглашаюсь на всё, что она предлагает. Лишь бы не разогнать бурю, которая и так уже ходит где-то по краю.

— Не настаиваю, как тебе будет удобнее.

Завтрак мы заканчиваем, обсуждая обыденные, почти пустые темы, будто намеренно расставляем слова между собой, как кирпичи в стене, чтобы не касаться вчерашнего. Я вижу, что Карина ждёт подвоха, почти ждёт, что я выстрелю чем-то воспитательным, как делала раньше. Но когда твоему ребёнку двадцать один, моральные нотации уже не работают.

Наоборот, могут загнать нас в ещё больший тупик… хотя мы уже в нём стоим.

Саша забирает Карину около трёх часов дня, как раз в тот момент, когда я собираюсь выезжать в больницу. Мы не говорим о том, что было между нами, но при его появлении сердце всё равно проваливается вниз, а губы предательски начинают покалывать.

Между нами висит напряжение, плотное, как туман перед дождём. Но мы оба играем в равнодушие, будто это обычный день.

— Отлично выглядишь. Красивая, — бросает он напоследок, а я, не найдя, что ответить, просто отвожу взгляд. И они уезжают.

Перед тем как выехать в больницу, я по привычке заглядываю в пекарню. Здесь всегда пахнет ванилью, свежим тестом и чем-то тёплым, домашним. Беру для Дашки пару слоек с ветчиной и сыром, а ещё булочку со сливками, она любит есть её, обмакивая в чай, пока тот ещё горячий.

Как бы я хотела сейчас оказаться в нашей питерской квартире: вечер, диван, тихий свет торшера, на экране фильм, а Дашка прижата ко мне плечом. В руках большое ведро сырного попкорна, который пахнет кинотеатром и беззаботностью.

Я ужасно скучаю по этому времени, когда всё было просто. И верю, что когда-нибудь снова станет хорошо. Просто по-другому.

— Юлька? Озёрова? Ты, что ли?

Голос за спиной заставляет меня вздрогнуть. Он знакомый, но память, как капризная дверь, открывается не сразу. Оборачиваюсь и вижу Аньку, с которой когда-то мы вместе работали в фонде.

— Привет, Ань. Отлично выглядишь, — и правда, похудела заметно. Скулы острые, будто выточенные, а лицо слишком худое, словно в нём пропала мягкость. Может, уколы, а может, комки Биша. — Ты здесь живёшь?

— Ай, нет, — машет рукой, — тут рядом салон, маникюр делаю. Вот зашла кофе взять. Смотрю, думаю, ты или не ты… Тоже изменилась, Юль. Красотка.

Мы обмениваемся дежурными любезностями. Аня просит подождать, пока берёт свой кофе, и, вернувшись, задаёт вопрос, от которого будто щёлкает переключатель.

— Ты какими судьбами в Москве? Вернулась, что ли?

— Нет, по семейным обстоятельствам. Дашка в больнице, но уже идёт на поправку.

— Ох, Юленька, как жаль… А я уж думала, ты со своим снова сошлась.

Слова, как маленькая игла, попадают прямо в запретную тему. И мне кажется, что она сказала это не случайно.

— Мы с Сашей просто воспитываем детей. Но не вместе.

— Юль, — Аня останавливается так резко, будто споткнулась. Обхватывает мою руку, её пальцы холодные. Смотрит прямо в глаза. — Мы тогда плохо с тобой поступили. Суку эту приняли в наш фонд. Прости нас… Она своё лицо показала позже.

— Без обид. Если бы я не потеряла фонд, возможно, не добилась бы того, что есть сейчас. Это был толчок.

— И всё же… Может, лезу не в своё дело, но Сашу надо оградить от неё. Я понимаю, он взрослый, но мы-то знаем. Мы столкнулись с её жестокостью. Она неадекватная, Юль. Там были проблемы с финансовыми потоками, перераспределили бюджет… И сколько всего вылезло. Махинации, драка, волосы выдрала Полине Фирсовой, а потом Полинке кто-то машину поджег. Мы почти уверены, что это была она. Больная. Полный капец.

В горле встаёт тяжёлый ком. Я знала, что Алёна далеко не ангел, но чтобы настолько… И ведь эта женщина так долго имела доступ к моему ребёнку, могла влиять на неё, нашёптывать что угодно.

— Я сейчас очень тороплюсь, Юльчик. Давай встретимся, как в старые добрые, посидим. Хорошо?

Она записывает мой новый номер, мы договариваемся о будущем ужине. А я уже знаю — на той встрече мне придётся вытащить всё. Узнать, на что способна эта женщина. И понять, как успеть вытащить Карину из её круга, пока не стало слишком поздно.

Глава 48

Саша

— Выбрала уже? — спрашиваю дочь, которая ведёт себя крайне настороженно и тихо.

— Кажется, я всё здесь пробовала, — уныло тянет она.

— Может, другое место?

— Нет, мне нравится вид, — отрывается от меню и смотрит в панорамные окна ресторана, выходящие на Москву-реку.

Понимаю, что беседа не клеится. Да и сам не особо представляю, как начать. Я бы в лоб стрельнул, но Юля попросила быть деликатным. Хотя мы с Кариной никогда не скрывали ведь друг от друга нутро. Или это только я, идиот, так думал?

— Нам пиццу «Неаполитана», — озвучиваю я подошедшему официанту, — пасту с морепродуктами и орзо с белыми грибами. Из напитков… — задумываясь, листаю меню.

— Два молочных коктейля, ванильный и шоколадный, и чашку эспрессо, — слышу голос дочери, отдающий лёгкой улыбкой.

Вскидываю взгляд, а она смотрит на меня. Официант повторяет заказ и быстро уходит.

— Я и не думала, что ты помнишь, пап, — тянет дочь и вертит в руках салфетку.

— Конечно, помню, это же была наша традиция.

Дарю ей в ответ улыбку. Но потухшие глаза Карины дают отчётливо понять, что проблема глубоко внутри.

— Дочка, — начинаю я, а она даже немного напрягается, — я хотел извиниться…

Глаза Карины вспыхивают удивлением, а я надеюсь, что делаю правильно.

— За то, что оставил тебя одну.

Коротко озвучиваю, а она сглатывает и опускает взгляд.

— Я была не одна, а с Алёной.

Сжимаю челюсти, но стараюсь не реагировать жёстко.

— Но без меня. А родитель я, правда же? Моя вина в том, что я не уследил за тем, что происходит, — аккуратно продолжаю, а руки Карины начинают трястись, — я…

— Почему вы развелись с мамой, пап? — резко перебивает она меня и посылает испытующий взгляд.

Сложный вопрос с простым ответом.

— Потому что я… — усмехаюсь с горечью, потому что внутри от этого вопроса, как брошенный пёс, скулит сердце, — потому что я перестал ценить твою маму.

Карина внимательно смотрит.

— Ты правда изменил ей? — спрашивает она. — Алёна рассказывала, что…

— Нет, — коротко отрезаю, на что Карина вновь потупляет взгляд. — Я не изменял твоей маме. У нас были проблемы. Я был крайне недоволен тем, что мама так яростно занималась фондом. Мне хотелось, чтобы она была только наша, понимаешь? Я не понимал причин, зачем ей это всё сдалось, а поговорить не хватило ума. Но, Карин, сейчас я каждую секунду жалею, что был настолько глуп и погряз в манипуляциях другого человека. Алёна оказалась именно таким человеком, который манипулятивным способом въедается в голову и программирует тебя на то, что нужно ей. И, видимо, ей нужны были мы. И да, я не перекладываю сейчас на неё вину — просто она нашла наши слабые места. Поэтому, дочь, порой важно поговорить. Мы с твоей мамой этого не сделали. Точнее, я отрезал любую возможность к разговору, Карин. Поэтому не делай моих ошибок — давай начистоту, чтобы мы с мамой могли тебе помочь, — заканчиваю свою речь, глядя на дочь, которая застыла, слушая меня.

— Ты, получается, опять любишь маму? — спрашивает она как-то ошарашенно. Посылаю в неё подобие улыбки.

— Я и не переставал её любить. Приправил силу этих чувств своим недовольством и мнимой ненавистью. Но навсегда… — мотаю головой, уводя взгляд на водную гладь за окнами, — мне нужна лишь одна женщина.

Я впервые открываюсь дочери. А правильнее сказать, я впервые открываюсь в отношении Юли. Озвученные слова словно набирают силу, потому что наконец сформулированы. Мысленно они не имеют такой власти, как сказанные вслух.

— А мама? — тихо спрашивает Карина. — Она же… она, наверное, нас обоих не примет, да? — усмехается Карина.

А я быстро смещаю фокус с себя, чтобы не потерять возможность.

— Тебя она и не вычёркивала, — мягко указываю. — Сердце твоей матери на самом деле никогда и не теряло тебя. Да, уверен, ей было больно и обидно. Но ты её первый ребёнок. Ты не знаешь, как она тебя ждала, не представляешь, как хотела этой встречи. Как разговаривала с животом. Я-то всё думал, что она мне бормочет, а она с тобой беседы вела. Карин, ты сделала выводы, но так и не поняла, что родители — это единственные люди, которые могут любить безусловно. Невзирая на ошибки и обиды. Конечно, я утрирую, и в других семьях может быть иначе, но не в нашей.

Карина вытирает слёзы той самой салфеткой с рук, а я останавливаю, давая ей передышку.

— Это я виновата, пап, — вскидывает глаза с такой болью, что вдруг аж колет в груди.

— В чём? — нахмурившись, интересуюсь.

— Как-то раз, после того как мама снова завела разговор про мои волосы, я психанула и… — она громко всхлипывает, — мы сильно разругались. Я вышла из дома, а там Алёна. Мне показалось, что она первая искренне интересуется, что со мной. А ещё она сказала, что у меня красивая причёска и мне идёт. Это сейчас я понемногу понимаю и, смотря на фото, осознаю, каким ужасом это было, но тогда вдруг показалось, что она мой друг. А мама…

Карина чем больше говорит, тем сильнее её начинает трясти.

— Я согласен, — киваю, перебивая, давая ту самую поддержку, с которой мы с Юлей откровенно налажали.

Она мотает головой и лишь горше плачет.

— Я поверила ей… пап. И она… я всё рассказывала, — вскидывает глаза. — Вообще всё. Про нас с Дашкой, про тебя, про ваши отношения с мамой, про её фонд…