Анастасия Петрова – Бывший муж. Я хочу нас вернуть (страница 26)

— А с тобой будет серьёзный разговор. Я устал от этих игр.

Именно так — устал. Его голос глухой, но в нём застывшее напряжение, граничащее с последним пределом.

— Я пришла убедиться, что ты вновь трахаешь свою бывшую женушку, — говорит она, резко, громко, как плевок. Её слова разлетаются по комнате, как грязные ошмётки.

У Дашки округляются глаза. Я вижу, как она вся сжимается — от пошлости, от мерзости, от ужаса. Как будто ей кто-то в лицо плеснул ледяной водой.

Воздух становится густым, как перед бурей. И кажется, даже стены в палате не выдержат.

Я хочу ударить её. Так, как никогда никого не била в жизни. Не просто оставить след на щеке — я хочу схватить её за волосы и впечатать лицом в стену, чтобы она почувствовала всё то, что сейчас чувствую я.

Закатать в бетон. Стереть.

Боже, я даже не догадывалась, сколько во мне злости. Сколько я носила в себе агрессии, пока она медленно накапливалась, просачивалась под кожу и теперь взрывается, рвёт изнутри.

Саша всё считывает мгновенно. По глазам. По губам, которые я уже почти до крови сжала. По тому, как я поднялась с кресла, готовая рвануть на неё.

Он хватает её за руку и почти выволакивает в коридор, несмотря на её визг и дерганье.

— Не смей меня трогать! — вопит она, — Я имею право знать, с кем ты спишь, Саша!

Он не отвечает. Его спина натянута, как струна. Он просто уводит её. Уносит грязь прочь.

Я намеренно не смотрю на Карину. Не произношу её имени. Не пытаюсь что-то объяснить. Потому что больше не хочу. Устала. Устала прощать, оправдывать, надеяться.

В пятнадцать лет я бы, может, и поняла всё это. Истерики. Жесты. Протест. Но сейчас?

Сейчас у меня не осталось ни капли оправданий. Ни как у матери. Ни как у женщины. Только пустота. Только глухое, вязкое разочарование.

Моя вина тоже есть. И Сашина.

Мы оба сломали её по частям, думая, что воспитываем. Строим. Направляем.

Я правда пыталась всё исправить. Искала подход, просила прощения, признавала свои ошибки. Да, была строга. Но из лучших побуждений.

Пыталась.

Но это не помогло. И сейчас кроме ноющей боли под рёбрами, сжавшейся в комок, и ощущения, будто меня сожгли изнутри, — ничего не осталось. Только пепел.

Я наклоняюсь к дочери, глажу по холодной руке, смотрю в её усталое, испуганное лицо. — Доченька, я поеду домой. Завтра буду у тебя. Не волнуйся, эта женщина тебя больше не потревожит. Я поговорю с охраной. Её сюда не пустят.

Она молча кивает. Даже не плачет. Слёз не осталось. Всё — выжато. Как и у меня.

— Мам, — Карина зовёт меня, но я не поворачиваю головы. Губы плотно сжаты, плечи будто налились свинцом.

Я делаю вид, что её не существует. Что в этом пространстве есть только я, Даша и гнетущая тишина, из которой выбиваются только короткие гудки капельницы.

Говорят, что самый жестокий вид наказания — это игнор. Когда ты рядом, говоришь, дышишь, а тебя будто нет. Воздух дрожит от напряжения, а ты всё равно — пустое место.

И сейчас я могу только это. Только такую жестокую форму тишины я способна предложить своей старшей дочери. Потому что вся внутри уже выгорела. Пусть это несправедливо. Пусть жестоко. Но ничего мягкого во мне больше не осталось.

— Мамочка, — Даша зовёт тише. С её губ срывается мягкий, почти детский звук, и она тянет ко мне руки, как раньше, когда ещё не умела говорить.

Я обнимаю её. Глажу по спине, чувствуя, как хрупкое тело прячется у меня в ладонях, и её дыхание чуть учащается.

Она старается быть сильной, но я-то знаю. Она напугана. Измотана.

Её губы касаются моего уха, и она едва слышно шепчет:

— Не злись на Карину…

Говорит это так тихо, будто боится задеть какую-то тонкую грань во мне. Она защищает сестру. Потому что всегда была к ней прижата. Карина была её солнцем, её фронтовой подругой, её тихой стеной. И я это понимаю. Но сейчас во мне нет места ни пониманию, ни всепрощению.

Я лишь грустно улыбаюсь, с трудом удерживая эту улыбку, чтобы губы не задрожали.

— Я позвоню тебе, как только доеду. Обещаю, — говорю ей и выхожу из палаты, будто выныриваю из чьего-то сна.

Карина окликает меня.

— Мама…

Потом ещё раз, громче:

— Мам!

Но я не оборачиваюсь. Не хочу видеть в её глазах вину. Или, что хуже, уверенность, что всё снова обойдётся. Я просто плотно захлопываю за собой дверь.

Хватит.

В коридоре, слава богу, нет ни Саши, ни его мерзкой пассии. На посту охраны я внятно и спокойно, с тяжестью в голосе, объясняю ситуацию. Говорю, что женщину, которая сегодня приходила в палату, не стоит впускать больше даже на порог.

— Если она появится здесь снова, я лично пойду к главврачу, — говорю. — И с меня хватит. Я не стану молчать. Женщина в форме кивает. У неё в глазах страх, но и сочувствие. Наверное, тоже мать.

Мне обещают, что больше этого не повторится.

Я киваю. Иду прочь.

Сашу я нахожу на парковке. Он стоит один, прислонившись к своей машине. Его лицо напряжено, взгляд сосредоточен на мне.

Как будто он ждал. Знал, что я всё равно выйду к нему.

— Юля… — начинает он, осторожно, словно на тонком льду, — Я понимаю, что это перебор. Если бы я знал, клянусь, я бы не допустил…

— Ты можешь, наконец, разобраться раз и навсегда? — перебиваю. Голос режет, как стекло. — Сделать так, чтобы она исчезла из моей жизни? Сколько можно? Сколько ещё можно терзать мне душу?

Пауза. Молчание. Только машины гудят вдалеке.

— Озеров, — говорю тихо, медленно, с надрывом, — я уже начинаю тебя ненавидеть.

Он будто застывает. Даже дыхание его замирает. А мне уже всё равно.

— Я съеду с этой квартиры, — говорю. — И не надо меня провожать. Не нужно больше ни о чём спрашивать. Разбирайся со своей жизнью сам. Я своей займусь сама.

— Юлька…

— Нет, все, хватит! Даже ради Дашки я не готова все это терпеть. Ясно? К Даше тоже будем приходить в разное время. Избавь меня от всего этого.

— Ясно.

Голос его становится холодным. Но я не реагирую на изменения. Вызываю такси, благо машина находится сразу, я тут же сажусь в какой-то новенького китайца и еду собирать чемодан и искать новое жилье.

Глава 42

Саша

До сих пор перед глазами картина — как она уходит. Голос её, этот тон, и слова о том, что ненавидит. Я думал, что тогда, при моём разводе, она ненавидела, но нет. Тогда она любила, а я, идиот, не видел и не хотел видеть. Зациклился лишь на себе.

И теперь — глухой, спокойный тон. Вот оно, то самое… равнодушие на грани с ненавистью. Словно я её снова потерял, хотя даже заново не обрёл.

Болтаю кубик льда, глядя на янтарную жидкость, что едва прикрывает дно стакана. Тру рукой лицо, облокотившись локтями на барную стойку.

Как же так, родная? Как же я тебя так упустил? Как мог так ранить твою душу? Усмехаюсь, с силой надавливая на глазные яблоки.

Прости, Юля. Прости.

И пусть она не услышит этих признаний — скорее всего, её уже нет в квартире. А у меня внутри — настоящий ад. Хочется приехать и встать в проёме. Да только к чему это приведёт? К тому, что я сам себя закопаю заживо. В принципе, уже закопан, осталось лишь небольшое отверстие в земле, чтобы хотя бы какую-то дозу кислорода получать.

Смотрю на экран телефона, на котором я уже сбился со счёта — сколько там гневных сообщений от Алёны. Да только я уже всё высказал. Там, в коридоре, когда резко дёрнул её к стене. Если признаться — хотелось поднять руку на женщину. Впервые. Я умею контролировать свои эмоции, но тогда грани были стёрты. Мне откровенно хотелось приложить. Её. Пару раз об стену.

И, вспоминая её слова, я был бы рад, если бы Юля позволила просто находиться рядом. Не говоря уже о прикосновениях и прочем. Это нечто на грани фантастики. Но Алёна, ошибочно, считает иначе. Тем же лучше, потому что отрицать я не намерен. Пусть делает что хочет.