Анастасия Перкова – Стерегущие золото грифы (страница 42)

Только теперь Кадын заметила в темноте у дальней стены аила почти неподвижного мальчика. На вид ему было не больше двенадцати зим. Что же это стало с ней, что она не углядела третьего человека, да еще и того, кто так внимательно ее рассматривает?

– Что ты хочешь? – спросил сын мастерицы. – Каких зверей? Какой узор?

– Я не знаю, – хрипло сказала Ак и задохнулась, словно не хватило воздуха. – Я пойду. Спасибо.

Несколько дней она была молчалива. Шаманка не трогала ее, зная, что утешить не сможет. А в ночь полнолуния Ак распустила по плечам волосы, взяла острый нож и вышла из аила.

Неподалеку от места, где укокские всадники расположились на время ярмарки, текла неглубокая речушка. Лунный луч на ней пенился и рвался, когда вода перескакивала через устилавшие дно камни. Закусив губу, не обращая внимания на холодную воду, Кадын тщательно вымыла длинные волосы. Несколько волосинок выпало и уплыло вниз по течению, чтобы побывать в тех местах, которые никогда не увидит их хозяйка.

Кадын терпеливо ждала на берегу, пока ветер высушит мокрые пряди. Она обняла колени руками, подняла лицо к небу и считала звезды, пытаясь припомнить, где та, которую знала она лучше всех. Ан наверняка может сказать. Ан показал бы. Но теперь Кадын оборвет последнюю связь с прошлым и закрепит союз с будущим.

Она заплела две косы по бокам, третью, потолще, сзади и четвертую – на макушке. Ахнула, услышав звук, с которым лезвие ножа рассекло волосы. Три косы лежали у нее на юбке. Голова стала невесомой, будто воздушной. Груз тяжелых мыслей остался на отрезанных волосах. Придут новые мысли, тяжелее прежних, но пока что Ан стало легче.

– Милая, – прошептала Старая Шаманка, увидев ее на пороге.

Неровно остриженная голова, последняя коса на макушке и три крепко стиснутых в руке. Извиняющаяся улыбка на сжатых губах и темный взгляд. Кадын встала на колени перед Шаманкой, выронив косы, и обняла ее ноги.

– Помоги закончить, мне неудобно самой. Боюсь порезаться.

Острым ножом Шаманка сбрила остатки торчащих в разные стороны волос, а Кадын все улыбалась, и ей казалось, что улыбка эта – пугающая, потусторонняя.

На следующий день, покрыв голову куском ткани, она вернулась к мастерице и отдала косы ее сыну, который тут же по размеру из заготовок стал вырезать накосники, высунув язык от усердия. Основа парика уже застыла. Мастерица объяснила, что покрыла ее сверху мукой, сажей и обтянула слоем конского волоса.

– Много весит, наверное, – вымолвила Кадын.

Мастерица ничего не ответила. Кадын спросила у мальчишки, можно ли посидеть рядом с ним – поглядеть, как он работает. Тот кивнул.

Пальцы его были сплошь покрыты шрамами и свежими порезами. Работал он быстро и, на первый взгляд, небрежно, но вещицы из-под резца выходили волшебные. К вечеру того же дня он закончил три накосника с изображенными на них головками сайги, а еще небольшого оленя на шаре, который украсит затем бронзовую шпильку-фибулу. Для второго оленя – крупнее размером – мальчишка успел вырезать лишь заготовку. Этот олень ляжет у самого основания прически.

– Иди-ка ты, госпожа, домой, – сказала мастерица, когда начало темнеть. – И не приходи, пока не позову. Нечего над душой стоять. Сынок у меня стеснительный – вон весь вспотел от твоих пристальных взглядов.

Мальчишка покраснел, закусил губу и еще усерднее заработал резцом.

– Но я же спросила разрешения… – начала было Кадын.

– Тебе откажешь, – вздохнула мастерица. – Иди, девонька, иди.

Мальчишка прибежал к ней через несколько дней – сказать, что все готово. Он что-то прятал за спиной.

– Что у тебя там? – улыбнулась Ак.

Она прекрасно представляла, какие сокровища и тайны могут быть у мальчишек: камни, обрывки веревок да лягушки. Но то, что робко протянул ей молчаливый умелец, заставило ее забыть на мгновение здешний язык. На раскрытых ладонях его оказалась гривна, подобных которой она еще не видела. На деревянном обруче возлежали восемь царственных крылатых барсов с загнутыми на спину хвостами. И хищные они были, и опасные, и величественные. Каждый мускул, каждое ребро на теле выделила умелая рука.

– Но… я не просила, – пробормотала Ак.

– Ничего не надо платить. – Мальчишка замотал головой. – Тебе подарок, Кадын. Ты великая женщина, не такая, как остальные. Я очень счастлив, что ты именно к нам пришла. Бери, носи ее всегда. Пожалуйста. Мне будет приятно. Я никогда так быстро и красиво не делал, как для тебя. И уже не смогу. Бери.

– Спасибо, – только и вымолвила Кадын.

– Фольгой это все покрыть обязательно надо. Красиво будет и долго прослужит.

– Я знаю, спасибо. – Кадын поцеловала мальчика в макушку. «Да, нужно, чтобы прослужило долго, ты не представляешь, как долго».

Мальчик привел ее в аил мастерицы, где Кадын ждал полностью готовый парик.

– Садись, я помогу надеть, – велела мастерица.

Она обернула кусочком красного войлока последнюю оставшуюся у Кадын прядь волос и туго обмотала шерстяной веревочкой. Поверх этого сооружения мастерица надела сам парик, в котором специально осталось отверстие на макушке. Теперь на нем было еще одно украшение: высоченный войлочный лепесток, обтянутый черной тканью и держащийся на деревянной палочке-каркасе. По этому лепестку порхали пятнадцать деревянных птичек. Лапки, клювик и хвостик у каждой из них были кожаные, как и рога венчавшего шпильку оленя. Тот олень, что побольше, улегся спереди, сияя золотой фольгой. Все, что вырезал маленький мастер, теперь покрывало золото. Все, кроме барсов, замкнувших круг на шее Кадын. Она пожалела, что надела гривну сразу. Мальчик явно потратил время и дерево, не спросившись у матери. За позолоту ему, само собой, заплатить было нечем. Не накажет ли его мать, заметив украшение? Уж она узнает руку сына. И при Кадын его отчитывать не станет. Надо будет заплатить ей, но так, чтобы мальчик не догадался.

Тем временем мастерица закрепила накосники: два симметрично у висков, один – на затылке, отошла на шаг и удовлетворенно кивнула. Кадын достала из висящей на поясе сумки бронзовое зеркало в деревянной оправе и оглядела себя. Отражалась на отполированной поверхности не она – чужая женщина. И годами старше, и мудрее. Разве что глаза все те же грустные.

– Зачем так много птичек? – спросила она, чтобы хоть что-то сказать.

– Потому что необычная женщина ты, Кадын. – Мастерица низко поклонилась.

Эти птички, восседавшие на древе жизни, у замужней женщины означали бы еще не рожденных детей. С каждым ребенком она снимала бы одну птичку с ткани. Но зачем они Кадын? Той, у которой никогда не будет даже одного ребенка. Сердце болезненно сжалось, а перед мысленным взором встал образ Ан-Кея – единственного, кто заставлял ее не принимать судьбу со смирением и благодарностью, а тяготиться ею.

Кадын встала, чувствуя, как больно тянет кожу на темени новый головной убор. Тяжелый, как она и предполагала. Чтобы попасть наружу, пришлось низко наклониться. Да, совсем другая женщина вышла из аила. Не та, что покинула Укок весной. Не та, что подарила любимому первый и последний поцелуй.

Богато украшенный парик придавал Кадын величественный вид, но оказался крайне неудобным. На темени, принимавшем на себя всю тяжесть, появился непреходящий отек, и кожа всегда нестерпимо болела. Кадын переносила неудобства с завидным спокойствием, но опустила глаза и поджала губы, когда поймала взгляд Ана, пристально рассматривавшего ее. Заметив смущение Кадын, Ан отвернулся, ничего не сказав. Она будто телом почувствовала его разочарование – как опустила руку в котел с кипящей водой. «Не отрезай свои косы, Ак». Это ли был последний рубеж, окончательно отгородивший ее от возлюбленного, или предстояло что-то еще?

Прошло четыре зимы. Ан-Кей взял в жены хорошую скромную девушку. Пропасть между ним и Ак-Кадын увеличивалась день за днем. Впрочем, пропасть эта отделяла ее не только от бывшего суженого, но и от всего племени. Шаманка берегла ее как сокровище, не позволяя никому приближаться. У Кадын не было даже подруг. К ней стали относиться с еще большим благоговением и почтением. Ан уже не был уверен, что сами укокцы знают, почему Кадын такая особенная и какова ее роль. Возможно, они просто вели себя, как того требовала уважаемая ими Шаманка. А если люди все-таки знали тайну, они не поведали бы ее Ану: несмотря на пережитое вместе, небесные люди оставались чужаками, когда дело касалось веры, убеждений и того, что было истиной в понятии всадников с плато.

У Кадын было все лучшее. Кочевая жизнь не позволяла иметь большое количество вещей, но и те немногие из дорогих материалов изготавливали самые умелые мастера. И пусть ее белая рубаха с окантовкой из красной шнуровки не отличалась цветом и кроем от тех, что носили другие женщины, но ткань на нее пошла редчайшая – привезенный из далекой страны отрез Шаманка, по ее словам, выменяла еще в молодости и хранила невесть сколько лет. Длинную юбку из одной белой и двух красных поперечных полос шерстяной материи Кадын подпоясывала не кожаным ремнем, как прочие, а толстым, свитым из шерстяных ниток поясом. Длинные концы его завершались гроздьями кистей.

Даже скакун Кадын был украшен богаче, чем лошади жены и дочерей самого Зайсана. Сбрую Салкына сплошь покрывали резные деревянные колечки, барашки и грифоны. С войлочного седла свисали длинные косы, сплетенные из шерстяных ниток и оканчивающиеся такими же кистями, как пояс Кадын. На самом же седле красовались войлочные аппликации грифонов с красными туловищами, гривами и рогами, белыми мордами и кисточками на хвостах. Хвост Салкына заплетали в толстый жгут.