Анастасия Перкова – Стерегущие золото грифы (страница 31)

Кровь проливалась щедро, и Кызыл-Кан не торопился ее унять. Вдруг в передних рядах ахнули, и по толпе пробежал взволнованный ропот. Тонкий ручеек, отметив багровым священные камни и презрев все земные законы, резко повернул вправо и собрался лужицей у ног ошеломленного советника. За спинами людей показались шаманы, которых слишком давно не видели в этих землях. Женщина, научившая Суу гадать, опиралась на перевязанный лентами посох и многозначительно улыбалась.

Советник отступил на шаг, отрицательно мотнув головой, хотя никто ни о чем его не спрашивал. Суу прижала руки ко рту, сдержав радостный возглас. Кызыл-Кан едва заметно кивнул, и несколько мужчин окружили предателя. Кызыл-Кан прекрасно понимал, что того сейчас могут просто разорвать на куски без суда и вопросов. Он не мог допустить этого, сам не веря до конца в то, что все это – дело рук человека, который обещал заменить ему отца.

Советник так ни в чем и не признался, но, когда свидетелями выступают кровь и шаманские духи, даже самые справедливые судьи бессильны. На закате предателя привязали к лошадиному хвосту, и сам Кызыл-Кан, размахнувшись от плеча, вытянул животное плетью по крупу, пустив его в сумасшедший галоп.

– Ты все правильно сделал, – шепнула Суу, по своему обыкновению подкравшись сзади. – Я уже давно знаю. Прости меня.

Кызыл-Кан не ответил, лишь сжал крепче рукоять, преодолевая желание испробовать плеть на этой раздражающей его женщине.

Наутро лошадь вернулась одна. То, что осталось от приговоренного, не стали искать и предавать земле, а оставили лежать там, где порвалась веревка.

Он явился однажды вечером, незваный, с нахмуренными бровями. Страшно скрипнул зубами и схватил Суу за горло. Она обеими руками вцепилась в пальцы брата, царапаясь и тщась разжать смертельную хватку. Но куда ей было справиться с мужчиной, да еще с таким, у которого под обманчивой тучностью скрывались каменные мышцы. Кызыл-Кан швырнул Суу к стене, и она сжалась в комок, с усилием вдыхая воздух и держась за горло, на котором уже проступали многоцветные отметины синяков.

– Ты все знала, да? – прошипел Кызыл-Кан. – Как в тот раз с советником, ты все знала. Ты только и делаешь, что прячешь правду от меня!

Суу не смогла ничего ответить.

– Вчера умерла повитуха, принимавшая роды у моей матери. Или надо сказать «нашей»? А, жалкая лгунья? Она позвала меня и повинилась. Все мои беды от того, что они с матерью нарушили древний завет предков. А ты знала. Ты ведь знала?

Кызыл-Кан презрительно сплюнул на пол. Суу молчала, чувствуя, как разгорелись щеки, а сердце отсчитывает оставшиеся ему удары. Смерть в облике родного брата нашла Суу. Он заговорил спокойнее:

– Получается, дух у меня ущербный. Где же мне было взять силы и стойкости, коль ты у меня половину отняла?

– И половину жизненного срока, – выдавила Суу. – Убей меня. Видит небо, не по моей воле все это произошло, Кан.

– Надо бы убить. – Он отвернулся. – Уходи из стана. Скоро осенняя ярмарка. Там найдешь кого-нибудь, кто согласится увезти тебя подальше. Понадобится плата – заплачу. Слухи рождаются ниоткуда. Ветром их приносит, что ли? Если узнают, кем ты мне приходишься, это уронит меня в глазах людей. Я и так едва вернул себе власть. И уж точно это убьет тебя.

– Хорошо, я уеду. – Суу кивнула.

– Не думай, что я делаю это из великодушия или жалости к тебе, – цедил слова он. – Это дань памяти нашей матери. Надеюсь, у нее была причина сотворить такое. Кроме того, здесь моя собственная корысть. Я позову тебя обратно только один раз. И ты отдашь мне то, что мое по праву. А до тех пор береги это. Если я пойму, что жизнь моя преждевременно подходит к концу, ты вернешься и продлишь ее. Прощай, Тюрген-Суу.

«Продлить твою жизнь, отдав свою, – пронеслось в ее мыслях. – Прощай, дух от духа моего. Мне никогда не придется делать того, о чем ты сейчас просишь. Проклятие двойни – всего лишь пустое суеверие».

Первым, кого Суу встретила на ярмарке, оказался тот самый улыбчивый юноша, с которым когда-то она провела ночь. Он возмужал, а на груди красовалась деревянная бляшка с вырезанным на ней клыкастым барсом – символ племенной власти.

– Ты зайсан теперь? – поинтересовалась Суу, подойдя ближе.

Он наморщил лоб, вглядываясь в ее лицо, а затем расплылся в широкой улыбке.

– Полагается сперва сказать приветствие, нет? Здравствуй, Тюрген-Суу. Да, меня выбрали зайсаном. Твой рисунок принес мне удачу, благодарю.

– Я не на удачу рисовала его, – ответила Суу. – Я увидела твою судьбу. Так что моей заслуги тут нет. Но если ты так мне благодарен, то у тебя есть чем отплатить.

Он насмешливо приподнял бровь и глянул с прищуром.

– Плата осталась та же?

– Нет, что ты! – возразила Суу, отчаянно замахав руками, чем вызвала смех укокского Зайсана.

– Я все сделаю для тебя. Только попроси, – тихо сказал он, отсмеявшись.

Вокруг шумела ярмарка. Бойко кричали торговцы, ругались бабы, на разные голоса перекликались стада и табуны. Из разместившейся в конце ряда походной кузни слышались размеренные звуки молота, крепко целующего наковальню. Небо едва прикрылось облаками, не позволяя им собираться в тяжелые тучи и благословляя народ на удачную торговлю.

Зайсан ждал, глядя теперь с сочувствием. Он уже понял по потерянному виду Суу, что с ней что-то приключилось.

– Однажды ты звал уехать с тобой… – начала она и осеклась.

– Да, но я теперь женат и не собирался брать наложницу, – смущенно ответил Зайсан. – У нас это не так часто встречается, как в большом стане…

– Я на это и не надеялась. – Суу пожала плечами, изображая равнодушие. – Просто возьмите меня с собой, когда отгремит ярмарка.

– Чем же мил стал тебе промерзший Укок? – усмехнулся он, скрестив руки на груди.

– Каан изгнал меня. Не спрашивай, за что. Мне некуда пойти.

– Каан? – удивился Зайсан. – Что ж, ладно… Найти мужчину, который захочет взять тебя женой? Есть несколько на примете. Не очень молодые, правда, но…

– Не надо, – перебила Суу. – Позволят ли обычаи твоих людей жить женщине одной?

– Позволят, – неуверенно ответил Зайсан.

– Тогда помоги мне выбрать все, что понадобится для жизни с вами. К счастью, мы на ярмарке. И мне нужна спокойная лошадь.

«На которой я не умею ездить», – добавила Суу мысленно.

Зайсан озадаченно кивнул.

Кроме теплой одежды и прочего Суу зачем-то выменяла задорого отрез диковинного молочно-белого шелка. Подобной ткани, широкой и нежной на ощупь, она еще не встречала. Торговец привез ее из краев, что южнее земель желтолицых людей, искусных в изготовлении обычного шелка. Те люди, говорил он, тоже украшают свои тела узорами, но только в виде цветов и растений. Суу не была охотницей до нарядов, и отрез так и остался лежать у нее без толку до поры до времени.

С опустевшим сердцем покидала Суу родную землю. Отчаянно сжимая бедрами конские бока, чтобы не свалиться, она для пущей верности еще и вцепилась в гриву. Почти сразу заболела поясница. «Мне нипочем не добраться живой до зимних пастбищ», – думала Суу.

Она ехала прямо позади Зайсана, и ее угрюмый гнедой нетерпеливо тыкался мордой в круп его белой лошади. Зайсан часто оборачивался, проверяя, в седле его подопечная или конь уже идет пустой. На его лице при этом читалась искренняя забота, а губ касалась все та же знакомая летучая улыбка – безотчетная и светлая. Суу сосредоточилась на дороге, чтобы снова не попасть под невольные чары Зайсана.

По правую руку навстречу их каравану стремила ярко-бирюзовые воды Великая река, которую, как всегда, злило, что по осени она мельчает. Вот и пенилась своенравная красавица, и рокотала, и колотилась в приступах ярости о попадающиеся на пути камни. Перерезая реку от берега до берега, за путниками бежал по воде золотой мост, перекинутый заботливым солнцем. Его сменяло лунное серебро, когда приходилось ехать ночью.

Темную хвою тянущихся по обе стороны хребтов расцвечивали веселыми осенними красками березы, еще сохранившие листву. Суу нестерпимо хотелось поглядеть на это весной, когда вместо теперешней желтизны придет молодая клейкая зелень, а сосны ни на оттенок не изменят свой строгий наряд.

Суу нервничала, если приходилось ненадолго пускать лошадей рысью. Все вокруг нее сидели на спинах скакунов, будто выкованные умелым кузнецом. И только ее, чужачку, подбрасывало на три пальца при каждом ударе копыт о землю. Она мечтала упереться во что-нибудь безвольно болтавшимися ногами[38], а на привалах сразу вытягивалась на одеяле, давая отдых измученному телу.

В один из бесконечных дней конь Суу задумал потягаться скоростью с осенним ветром. Он рванул вбок и вперед, теперь отставая от лошади Зайсана всего лишь на одну голову. Тот бросил быстрый взгляд назад и резко вытянул руку в сторону. Суу вскрикнула и зажмурилась, но конь, увидев перед носом ладонь Зайсана, тут же сбавил шаг. Зайсан опустил руку, только убедившись, что упрямое животное оставило попытки вырваться на свободу и заняло свое место в караване.

Укокские женщины с интересом и без тени неодобрения разглядывали пришлую незнакомку, которая не участвовала в приготовлении пищи, но поглощала ее с завидным аппетитом. Зайсан сказал, это великая шаманка, а поскольку имени своего она не называла, то Шаманкой ее меж собой все и величали. Совсем как ту, что научила ее премудростям гадания. Суу была не против. Она твердо решила нарушить обещание и предсказывать всем, кому это действительно необходимо.