Анастасия Перкова – Стерегущие золото грифы (страница 25)
– Правильно говорит, – поддразнила Жена Каана. – А ну как испортила бы?
– Ни за что! – возмутилась Суу, резко обернувшись.
– Ну-ну, тише. Косы оборвешь, если будешь так дергаться, – улыбнулась Жена Каана.
– Прости, госпожа. – Суу залилась краской и опустила голову.
– Я бы хотела помочь. Я подумаю, как тебе рисовать так, чтобы рисунки долго жили.
Она придумала той же ночью, когда ее голова покоилась на плече каана. И вскоре Тюрген-Суу работала по дому только с полудня, а каждое утро убегала к подслеповатому старику, владевшему искусством раскрашивания человеческих тел.
Суу быстро привыкла к новой жизни и была счастлива, как никогда прежде. Вот только мать она навещала редко, почти и не вспоминая ее в минуты покоя. А покой ее с завидным постоянством нарушал Кызыл-Кан.
Избалованный и жестокий мальчишка был паинькой лишь при отце. Каан, пожалуй, не догадывался, каким неуправляемым и наглым растет его сын. Никто ему и не жаловался.
Кызыл-Кан дразнил Суу носатой, оглоблей и разными другими словами. Да, она была чуть выше него и, уж конечно, не такая упитанная, и что с того? Жена Каана часто размышляла о том, как ее дочь уродилась такой несимпатичной, но даже самый долговязый жеребенок вырастает в стройного скакуна. То, как некрасив ее любимый сынок, она и не замечала. Для будущего каана красота разве имеет значение?
Цвет раскосых глаз Кызыл-Кана не давали разобрать вечно припухшие тяжелые веки. Короткий приплюснутый нос и чуть приподнятая верхняя губа довершали портрет. Если и текла в крови нынешних правителей Пазырыка хоть одна чужая капля – вся она проявилась в Кызыл-Кане. Иногда Суу мстительно думала, что он вырастет в жирного, как барсук, мужчину, будет кряхтеть и потеть, влезая на коня.
Кызыл-Кан часто мучился зубной болью. Он по нескольку дней лежал в постели и тихо поскуливал. Вокруг него суетились другие служанки, а Суу радовалась, что ее никто не донимает.
Тюрген-Суу ненавидела Кызыл-Кана. Он же попросту ее презирал, не считая нужным растрачивать на прислугу такие сильные чувства, как ненависть. От зловредного Кызыл-Кана доставалось и двум другим девушкам-служанкам, но Суу оставалась его излюбленной жертвой. Именно на нее он сваливал любую свою вину, будь то разбитый кувшин или натасканная в аил грязь. Кызыл-Кан швырял репьи в волосы Суу, насып
И он представился, когда умер тот старик, что учил ее. И Тюрген-Суу, тринадцати зим от роду, заняла его место, покинув дом каана. Нелегко ей было проститься с Женой Каана. Обе плакали, расставаясь, и Суу клялась часто навещать ее, показав украдкой язык Кызыл-Кану, который от такой наглости подавился кумысом.
Вскоре весть о мастерстве Тюрген-Суу прогремела на все окрестные земли. У совсем юной девушки оказалась железная рука. Каждая линия, каждая черта, каждый изгиб рисунка удавались ровными и четкими. Суу никогда не помечала кожу краской, как делали другие. Она рисовала сразу иглами, прочно держа рисунок в памяти. И не было нужды объяснять, что человек хочет изобразить на теле. Она лишь несколько минут говорила с пришедшим и в конце разговора уже знала, что нарисует.
Определенной платы за работу Суу не объявляла. Каждый приносил то, что мог. А у кого нечем было платить – с того умелица и не спрашивала. Ведь человек с совершенно чистым телом – не человек и от зверя мало чем отличен.
И уж тем более никогда она не брала платы с Кызыл-Кана, который был ее частым гостем. Как он ни предлагал, что бы он ни делал, Суу только загадочно и торжествующе улыбалась, а присланные дары отправляла обратно.
Когда Кызыл-Кан переступал порог аила Суу, ему приходилось оставлять заносчивость снаружи. Он уже понял, что чем смиреннее себя ведет, тем легче иглы Суу. И то, что ей в удовольствие намеренно причинять ему боль, он понял тоже.
Но Кызыл-Кан не мог не признать, что противная девчонка знает свое дело: на его руках, груди, голенях и верхней части спины оживали легенды народа. То, что видели люди своими глазами, и то, чем объясняли необъяснимое, – все читалось на коже их будущего правителя. Ведь он был как никто ответственен за то, чтобы сберечь бесценное. Кызыл-Кан начинал понимать, какое бремя с самого рождения возложили на него. Это пугало и возбуждало одновременно.
– О чем задумался? – спросила Суу, насмешливо приподняв бровь. – Тебе не идет задумчивый вид. Сразу выглядишь еще глупее, чем ты есть.
– Ты соображаешь, с кем говоришь, отребье? – прошипел Кызыл-Кан.
– Соображаю. С мальчишкой, который нарочно бил посуду, чтобы свалить на меня.
Кызыл-Кан взвыл, сжав зубы, когда пучок связанных между собой игл впился в кожу с яростью дикой пчелы. Суу как раз закрашивала черным большой участок рисунка.
– Я уже не тот мальчишка, – огрызнулся он. – Мне семнадцать зим. Я твой будущий каан.
– Вот когда им станешь, тогда и буду с тобой говорить почтительно. Может быть. И не дергайся так, испортишь мне тут все.
– Как же не дергаться, если ты нарочно…
Суу фыркнула.
– А знаешь, – сказала она, помолчав немного. – Ты будешь хорошим кааном. Я это сейчас увидела на твоем серьезном лице. По-другому и никак. Родители твои – хорошие люди. Начни уже им соответствовать. И ешь меньше. Гляди, самые первые рисунки растянулись. У меня все внутри переворачивается, как подумаю, что станет с моей работой, когда ты разжиреешь и будешь размером с гору.
– Когда ты сделаешь со мной все, что требуется, я тебя убью, – искренне пообещал Кызыл-Кан.
Подруги подшучивали над Суу, они были уверены, что эти двое влюблены друг в друга. Тем более Кызыл-Кан снискал себе определенную славу, которую Суу приписывала отнюдь не его мужской привлекательности, ведь мало кто может отказать будущему каану. Намеки подруг забавляли ее. Суу теперь не могла выразить свои чувства к Кызыл-Кану только одним словом. И ненависть, и презрение, и отвращение соткались здесь в прочное полотно, прошитое красной нитью необъяснимой болезненной нежности. Будто он был такой неотъемлемой частью Вселенной, что, если вырвать его оттуда, мир Суу изменится навсегда.
Все те же подруги считали, что Суу вполне может стать наложницей Кызыл-Кана. Низкое происхождение не позволит ей быть настоящей женой, но редкий каан ограничивался одной женщиной. Суу равнодушно пожимала плечами. Она знала, что не пользуется успехом у мужчин. И причиной тому был не ее ястребиный нос, и даже не то, что она длинная и нескладная, как мальчишка-подросток. Что-то внутри нее отталкивало мужчин, а недружелюбный взгляд исподлобья довершал дело.
Однажды через стан проезжали на повозках несколько шаманов, надеявшихся к определенному дню достичь подножия Триединой горы[35]. Они ненадолго задержались в стане, чтобы пополнить запасы продовольствия. Платить им было нечем, а потому шаманы принялись демонстрировать свои умения, на которые всегда находился спрос. Они предсказывали будущее, мастерили обереги, давали советы и исцеляли недуги. Была среди них и женщина, торговавшая охотничьей удачей. Получив с охотника плату, она принималась расчесывать гребнем свои длинные густые волосы и уверяла, что это заставит зверя подходить ближе к стану и чуть ли не подставляться под выстрел. Охотники ловили выпавшие волосинки и прятали куда только можно.
Девушек больше всего интересовало гадание. Они день и ночь толпились вокруг одной из шаманок. Той, что гадала по камням. Девицы сдавленно хихикали, шептались и выталкивали друг друга вперед. Пришла и Суу, у которой выдался свободный вечер. Она собиралась просто поглазеть и уж никак не вопрошать о будущем. Стояла поодаль, скрестив руки на груди, и с улыбкой наблюдала за происходящим.
Вдруг шаманка резко вскинула голову и посмотрела прямо на Суу. Поманила ее пальцем, прогоняя другую девушку, только что усевшуюся перед тряпицей с камнями. Суу неохотно подошла и заняла освободившееся место. Стало тихо. Так тихо не бывает, даже если все замолчат. Тишину можно было потрогать и попробовать на вкус. Суу заговорила, ожидая, что не услышит и свой голос. Но ее слова прозвучали достаточно громко, даже с эхом:
– Я не просила мне гадать. Прости, но я… таким, как ты, не верю.
– И правильно. – Шаманка кивнула. – Люди хотят слышать что? Что их ждут трудности, но потом все будет хорошо. Девушки мечтают узнать, что скоро к ним посватаются женихи. И я все это говорю им. Это им нужно. А правда никому не нужна. Они и знать-то не будут, что с ней делать.
– Так камни ничего тебе не говорят?
– Говорят. Но слушать их – много сил надо. Я не стану тратить их попусту, вызнавая, какого цвета глаза у суженого вон той краснощекой девахи. А на тебя потрачу. Тебя камни позвали.
– Почему? – равнодушно спросила Суу.
– Не знаю и знать не хочу. Камни говорят мне, а я передаю человеку. Как человек с этим поступит – не моя забота. Так будешь слушать-то?
Суу согласилась неведомо зачем. Тишина больно давила на грудь. Шаманка собрала тряпицу в узелок и тряхнула. Внутри застучало и зашелестело. Шаманка опустила узелок на землю и развернула. Она не смотрела, как легли камни. Глаза ее закатились так, что видны были только белки. Ее била мелкая дрожь. Суу с удовольствием ушла бы, но словно две когтистые руки держали ее за плечи, пригвоздив к месту. Она буквально чувствовала их хватку.