Анастасия Парфенова – Наследница 1 (страница 5)

Голова вдруг стала лёгкой, какой-то пустой. А огромное, голодное, жуткое отшагнуло прочь, унося с собой добычу и ощущение первобытного ужаса. Я с дрожью коснулась коротко остриженных прядей. Непривычно обнажённую шею холодило ветром — неправильно и странно. Лицо почему-то оказалось мокрым.

— А теперь, — прошелестела платьем, возвращаясь, госпожа Аалз, — мой ответный дар.

В ладонях её был набор струящихся, гладких, разной длины и оттенков прядей. Строгая чёрно-белая гамма, от лунно-светлого до пепельно-тёмного. Ровная, гладкая текстура, достаточная толщина. Я поспешно вытерла ладони о штаны и бережно коснулась предложенного богатства. Но, когда попыталась забрать нити себе, царственная паучиха неожиданно отказалась разжать пальцы. Смотрела, будто чего-то ждала.

— Это… эта Ольга принимает подарок и не обернёт его против дарителя, — поспешно заверила хозяйку. Однако сказанного оказалось недостаточно. Что ещё? О чём я позабыла? Что было упомянуто раньше? — Использован дар будет только для защитных и благоприятных плетений.

Госпожа Аалз благосклонно кивнула, и, наконец, отдала обещанное.

«Знать бы ещё, как эти самые узоры защиты и благословения плести», — с подступающей истерикой подумала я, — «Этому девчонки, баловавшиеся на переменах фенечками, не учили. Только косому узору и косичке!»

Чувствуя себя безрукой, я со всё возрастающим смятением изучала добычу. И, вопреки всему, восхищалась. Нити паучьего шёлка были, пожалуй, тем, чем хорошее мулине мечтает стать, достигнув просветления и совершенства. Честь и наслаждение — работать с подобным материалом.

Осталось только не запороть!

Ни станка для плетения, ни скотча с зажимами, ни рабочего места предоставлять, разумеется, никто не спешил. Я прошла вдоль речки, нашла удобно склонившуюся к земле двойную ветку, разложила материалы. Уселась прямо на камни, несколько раз вздохнула.

Главное, чтобы не дрожали руки (руки, конечно, дрожали).

Ничего сложного я не планировала. Выбрала самую простую, досконально известную, неоднократно отработанную схему. Если браслет окажется для мужской руки тонковат — значит, таково последнее веяние моды! Зато по формуле ничего рассчитывать не нужно, всё известно, отбери только нити нужной длины.

Оставался, правда, вопрос защитных узоров. Приходилось надеяться, их заменят добрые пожелания мастерицы. Больше надеяться, в общем-то, не на что. Слово дано, и слово должно быть исполнено.

Я тщательно закрепила нити на широкой, гладкой, лишённой коры ветке. Опустила глаза, чтоб не видеть гроздями покачивающихся вокруг пауков. Начала плести.

— Защита, — прошептала, затягивая первый узел, — и благословение. Защита. И сила. Защита…

Правильных заговоров я тоже не знала. Но слова позволяли держать концентрацию и не позволяли мыслям улетать прочь. А то ведь горе-мастерица, поддавшись чувствам, такого бы тут всем нажелала!

Работа шла на удивление споро. Иногда тонкая рука присевшей рядом госпожи Аалз ложилась поверх на моей ладони, показывала, поправляла движение. Пару раз браслет пришлось распустить, выслушать произнесённые ровным голосом наставления. Я брала паузу, давая отдых ноющим от напряжения глазам и пальцам. Начинала заново. Казалось: только что приступила, и вот уже затягиваю последний узел!

Теперь нужно было подравнять и срезать кончики. Ножниц, конечно же, не достать. Я беспомощно оглянулась. Когда по коленям пробежал паук, даже не вздрогнула — то ли привыкла, то ли совсем окаменела от страха. Тварюшка была маленькой, не крупнее воробушка, и более всего напоминала драгоценную шкатулку: серый перламутр спинки украшен узорами всех оттенков розового, ножки танцуют, точно восемь лакированных спиц. Паучок вспрыгнул на запястье, блеснули чёрные коготки, и нити на концах браслета оказались идеально обрезаны.

— Благодарю, — сдержанно произнесла я. С намёком поднесла руку к ветви окаменевшего дерева: мол, слезай давай, поскорее. Паучок спрыгнул, затанцевал, завертелся, явно гордый собой.

Я убрала браслет и тоже попыталась подняться. Вдруг охнула, согнулась, когда спину свело болезненной судорогой. Поняла, что совершенно не чувствует затёкших ног. А потом вдруг ка-ак почувствовала!

Сколько же я так просидела⁈

Со стоном массируя икры и пытаясь не плакать от боли, кое-как встала. Ухватилась, поспешно, за ствол. Проморгалась.

— Аалз-ажаа, Аалз-ажаа, я тоже такой хочу! Очень-очень! Бабушка Аалз, меня ведь научат?

Вокруг царственной госпожой Аалз беспокойно вертелась девочка лет семи, в штанишках и коротком халатике, богато расшитых розовым кварцем и бисером. Косы ребёнка были стянуты в два забавных бублика, перевиты розовыми лентами, украшены бантиками. Чёрные глаза сверкали любопытством и вдохновением.

— Бабушка Аалз, я очень-очень буду стараться, я совсем уже хорошо пряду, я справлюсь, увидите!

Та в ответ с благосклонной улыбкой погладила ребёнка по голове. Рядом со смуглой, облачённой в тёмный шёлк женщиной, девочка, казалось, сияла, точно жемчужинка: вся такая розовенькая, светленькая, с фарфоровой тонкой кожей и лучистыми глазками. Едят ли пауки своих детей? Или, наоборот, новорождённые паучата съедают свою мать? Я не помнила. На подкашивающихся ногах шагнула по направлению к выходу. За решёткой насмешник-Каас всё ещё вскидывал руку в прощании. Тут что, ещё и время течёт не согласовано? Разделёнными, независимыми друг от друга полноводными реками?

Я толкнула решётку, подёргала за раскинувшее ажурные золотые лучи солнце, навалилась плечом. Врата стояли намертво. Как замурованные.

«Так, о чём я забыла? Обязательно ведь о чём-то забыла!»

Развернулась. Вернулась к паучьему логову. Глубоко поклонилась иронично улыбающейся чернокосой хозяйке. И отдельно — нетерпеливо подпрыгивающей на месте девчонке.

— Благодарю вас, госпожа Аалз, за науку. Благодарю юную госпожу за компанию, — так, что ещё? Должно быть что-то ещё, что-то третье. — Благодарю мастеров-ткачей за снисходительность! Ольга, дочь Бориса, будет помнить о вашем гостеприимстве!

Видимо, сказанного оказалось достаточно. Царственная паучиха кивнула, прищурилась хищно и подчёркнуто ласково. Взмах закованной в чёрный шёлк руки, и врата за спиной с тихим шелестом отворились. Я поторопилась сбежать: почтительно пятясь, рассылая улыбки и не показывая хозяевам спину. Это был случай, когда поспешать лучше медленно. Так мне казалось.

Выбравшись наружу, вцепилась холодными пальцами в серебро решётки, потянула на себя со всех сил. С оглушительным щелчком захлопнула. И рухнула на колени, уткнулась лицом в холодное золото солнечных лучей.

— Неожиданно, — раздался за спиной рокочущий и, кажется, не слишком довольный голос. — Визит твой, как я погляжу, оказался на диво успешен?

— Неожиданно? — эхом откликнулась я. — На диво успешен?

Медленно поднялась на ноги. Посмотрела в насмехающиеся, точно провалы колодца, глаза.

— Славно знать, что задачу мне выбрали по плечу, и в успех мой верили беззаветно!

«Почтительность!», — одёрнула я сама себя, заставляя сквозь усталость и боль собраться для новой битвы. — «Вежливость! Осторожность! Ничего ещё не закончено. Галчонок всё ещё не вернулся домой».

Каас пару раз ударил в ладоши, изображая аплодисменты.

— Позволь восхититься смелостью твоей, Ольга свет Борисовна. Поистине такая отвага достойна хвалебной оды!

Я промолчала. Мы оба знали, что всё, абсолютно всё, сделанное мной сегодня, продиктовано было не смелостью, а абсолютным, всепобеждающим страхом. Прийти домой одной, без Галчонка, посмотреть в глаза его матери — ужаснее этого не могло быть ни пауков, ни колодцев, ни змей.

— Аалз-эгее ценит отвагу, но куда больше ценит она мастерство. И чужое, и уж, конечно, своё, — Каас скорее размышлял вслух, чем вел разговор. — Привлечь внимание Хозяйки Тенет мало кому удаётся. Это будет как минимум любопытно.

Развернулся на босых пятках:

— Что ж, — позвал, предвкушающе, — Церемония нам предстоит на редкость абсурдная, но исполненная при этом пафоса и символизма. Возрадуйтесь, о юная дева! И поспешите. Великая честь ожидает вас!

Глава 4

«Не знаю, как там с абсурдом, но я лично ни пафоса, ни символизма не вижу!»

Болезненно выпрямившись, я застыла у подножия каменного трона. На нём, поверх брошенного плаща, в перекрестье золотистых лучей, возлежал подгорный владыка: ноги перекинуты через подлокотник, босые ступни болтаются в воздухе, лицо запрокинуто к свету. Царственности и достоинства в нём в этот момент было как в дремлющем на солнце коте: какие там церемонии? Какие свершения? Тепло и удобно. А мыши, то есть придворные, пусть хоровод пляшут.

Впрочем, в данный момент Каас занимал меня лишь постольку-поскольку. Почти всё внимание было приковано к почтительно застывшей у трона девочке в белом платье, что держала на руках ноющего карапуза.

Теперь, в ярком свете, рассмотреть её удалось лучше. Лет, наверно, пятнадцати, стройная, строгая. Распущенные волосы спускаются ниже бёдер роскошной волной тёмного золота. У висков пряди подняты серебряными заколками, вдоль лица спускаются подвески в виде вьюнов и листочков — почти как живые, очень тонкой работы. Само лицо спокойное, вновь показавшееся смутно знакомым: правильные черты, прямой нос, огромные серые глаза отливают зеленью. Платье, по сравнению с прочими придворными нарядами, очень простое. Строгий крой, светлый шёлк, вышивка по вороту светлыми нитями, а по подолу алеет яркими, гранатовыми всполохами.