Анастасия Парфенова – Наследница 1 (страница 36)

Айли заставила открыть рот, посмотрела. Сказала, что на месте выпавших резцов уже показались новые зубы, и всё идёт, как должно. Я сбежала в ванную и, включив для маскировки душ, вволю наплакалась.

Очень хотелось какой-то нормальности, постоянства. С одноклассниками хотя бы встретиться, просто поболтать, погулять. Но друзья, мнение которых хотелось услышать, покинули город. А тех, кто остался, видеть не хотелось уже мне самой. Вот и сижу теперь на бортике ванной, перебираю в уме обиды, да жалею бедную беззубую себя. У-у-у…

Наконец, успокоилась. Высунула нос наружу, услышала голоса, доносящиеся из отцовского кабинета. Тихонько подошла, заглянула.

Мама лежала на низком кожаном диване. Ноги её были подняты повыше, на специально подложенный валик. На глаза положили мокрое полотенце.

— … не могу больше, — безжизненно говорила она сидящему рядом на стуле Нотару. Валентин удерживал её руку и рисовал что-то тонкой кисточкой на внутренней стороне запястья. — Нет во мне ни терпения, ни понимания. А ещё эти самодовольные рожи! Как же хочется взять меч и просто бить, бить, бить без разбора. Не думать хоть раз о политике и последствиях!

— Не думать ты не умеешь, — пророкотал Валентин.

— Но так хочется! — упрямо воскликнула мама. — Если б только вмешалась Илян! Но ей, чтобы лезть в людские свары, повод нужен весомый…

Я, наверное, издала какой-то звук. Айли приподняла с одного глаза полотенце, глянула искоса.

— Заходи, Оля. Как ты?

— Всё в порядке, — я неуверенно подошла к ним. — Голова болит? Принести таблетку?

Айли хмыкнула:

— Это не та боль. Да и Валентин уже сделал, что было можно.

Я подумала. И поклонилась.

— Благодарю вас, комит Нотар. И за то, что помогли мне этой ночью, тоже благодарю. Приношу извинения за свою несдержанность.

Византиец церемонно кивнул.

Я присела в ногах у матери. Помолчала. Взгляд невольно скользил по застывшему древнеримской статуей Нотару. Отметила, что карие его глаза обрамлены потрясающими ресницами: густыми, чёрными, длинными. Ну зачем мужчине такие ресницы, а? Совершенно ведь незачем! Можно сказать, потрачены природой зазря. А вот мне — ещё как пригодились бы!

«Может быть, я влюбилась в него? — подумала с лёгкой мечтательностью. После недавней истерики в душе разлилось тихое опустошение. — А что? Чем не рыцарь в сияющих доспехах? Красив, надёжен, силён. Если любовь моя бестелесна, значит ли это, что она платоническая?»

Валентин вдруг встал. Сообщил что-то Айли на незнакомом мне языке и, коротко кивнув, покинул кабинет. С некоторой даже поспешностью.

Подозрительно.

Мама сняла лица полотенце. Проводила ретираду напарника долгим взглядом. Со вздохом откинулась обратно на подушки.

— Ладно, Ольха моя, — сказала она. — Раз ты здесь, сходи-ка наверх, принеси большой синий атлас. Пройдёмся по географии. Ты помнишь, что такое скрытый удел?

Я не только не помнила, я этого никогда и не знала. Со вздохом поднялась и направилась к лестнице. Перерыв на жалость к себе и пустые мечтания благополучно закончился.

Так оно в целом и шло. Дни тянулись — один за другим, чётким, размеренным ритмом. Не скажу, что они были простыми, но в какой-то момент стали привычными. А ещё — парадоксально, безоглядно счастливыми.

Задачи переходили одна в другую, естественно и неизбежно. Научиться прясть шерсть, потом лен. Намотать нити, приготовить стан, выткать холст. Я буквально растворялась в работе, с изумлением понимания: справляюсь. Могу. Получается.

Ткань, ставшая плодом моих мучений, вышла ужасной. Грубая, неоднородная, кривоватая, с прорехами и узелками. Сила пела в ней, примитивным и мощным защитным плетеньем. Я, наверное, в жизни ничем ещё так не гордилась.

Из первого самостоятельно вытканного отреза я сделала занавески для своей спальни. С каким-то даже болезненным удовольствием сняла прежние тряпки, скомкала их и запихнула обратно в зеркало Ауда. Казалось бы — цветом, фактурой, и плотностью идеальны, но всё неправильно, всё не то. А как повесила грубые полотнища из небелёного льна — и комната, наконец, стала цельной. Защита скрыла спальню, ограждая от любого ненастья. Я выдохнула, понимая: да, это место и правда моё. Моя крепость. Мой дом.

— Недурно, — сытой кошкой прищурилась мама, глядя на результаты работы. — Вовсе не дурно. Усложняем задачу.

И усложнила.

Главный проект этого лета я закончила, когда до заветной даты «первое сентября» оставалось ещё три дня. Затянула последний узелок, отрезала ножницами кончик нити. На минуту, наверное, застыла, пытаясь осознать совершённое.

Затем потянулась, разминая затёкшую спину. Огляделась вокруг, старясь понять, что изменилось.

Я была в своей мастерской. На большом столе разложены законченные работы. Три мужских рубашки: одна огромная, на отца, и две маленькие, для братьев. Полностью, от начала и до конца, созданные моими руками.

И моим волшебством.

Сама спряла тонкий лен, скручивая нить не только сырой силой, но и желанием защитить. Ткань сумела соткать достаточно мягкую, чтобы не раздражать детской кожи. Раскроила тоже сама и сшила, заговаривая каждый стежок на здоровье. Даже вышивку успела пустить вдоль ворота — простейший узор, примитивный, но при этом рабочий. Отвращающий неудачу.

Я коснулась кончиками пальцев сероватой ткани, ощутила, как сдержанно поёт сила. Это была не одежда даже — полноценные артефакты. Примитивные, грубые, но и мощные. Способные какое-то время работать в тяжёлом, агрессивном для тонкой энергии мире.

Защита, здоровье, удача. Одень такую рубашку на тело, получишь тот же доспех, не хуже иной кольчуги. И это сделала я. Своими руками. Не случайно, не каким-то там озареньем или слепым рывком, или воззванием к высшим духам. Я знала, что делать. Была способна творить волшебство. Ощущала свою силу, будто внутренний стержень.

За спиной тихонько жужжала механическая прялка. Крутилась сама по себе, наматывая тонкую нить. Она работала с самого утра, и всего-то пару раз сбилась. Держать поток силы во сне я пока не могла, но вот будучи в сознании, сидя на расстоянии вытянутой руки, управлять артефактом уже получалось.

Это требовало ясности разума. Твёрдой воли. Способности концентрировать и разделять внимание. Ещё месяц назад подобный контроль был абсолютно мне не доступен. Сейчас он казался естественным.

И тело. Тело тоже ощущалось иным. Сильнее, быстрее, послушней. Зубы давно поменялись, волосы и ногти стали прочнее, а связки — куда более гибкими. Кожа сияла здоровьем: совсем исчезли прыщи, и даже синяки теперь практически не появлялись. Вчера, нарезая хлеб, я полоснула себя по пальцам ножом — и лезвие соскользнуло, не оставив даже царапины.

Это было странно. Мне было странно. Неуютно в своей новой коже. Мир давил, настоящее ощущалось и тяжким, и тесным.

Будущее просто пугало.

До осени оставалось три дня. Я стала другой, но по-прежнему не представляла, что делать.

Глава 19

Что делать, что делать?.. Мама, поглядев, как всё валится из моих рук, постановила: отправляться на внеплановую пробежку.

Идея в принципе была неплоха. Да и погода вдруг разгулялась. Я накинула ветровку, надела лёгкие кеды. Кивнула Валентину Нотару, что тенью возник за спиной. Прыгая через три ступеньки, побежала из дома.

По улице, вдоль старого канала, прочь из города. По мосту, вдоль речки — и к каналу новому. Всё дальше и дальше, по дороге, по обочине, по тропинкам. Мимо причалов, каких-то кустов, мимо зарослей крапивы и вербы. Здесь часто ходят суда, хотя в целом канал выглядит скорее очень широкой канавой. Но вода совсем рядом, под боком, ощущалась живой. Словно подталкивающей меня, несущей на невидимых волнах. Лёгкие от её близости переставали гореть огнём, ноги двигались всё быстрее.

Я неслась, подгоняемая собственной неуверенностью. Убедившись, что рядом никого нет, обернулась на Валентина. Тот понятливо кивнул, подхватил меня на руки, в два прыжка перемахнул через водную гладь. Опустил на той стороне, и я свернула к озеру, по заросшей тропинке выскочила на берег. Кеды оставила под приметным камнем и дальше бежала уже босиком. По песку, по мелководью, огибая кусты, прыгая по камням и скалам. Всё быстрее и быстрее, словно пыталась обогнать неуютные мысли. Чего я на самом деле хотела? Какой видела свою дальнейшую жизнь?

Заходящее солнце слепило глаза. Наверное, потому я и не увидела их, пока не стало уже слишком поздно.

Говорят, во время войны именно так истребители заходили для боя: шли в атаку со стороны светила. Тени вынырнули откуда-то из глубин огненного диска, упали с неба, стремительно и абсолютно бесшумно. Заметить я ничего не успела. Просто Валентин возник рядом, вскинул руку, и над нами раскрылась тонко-золотистая вязь. Первый, самый опасный удар расплескался о подставленный щит.

По ушам ударил беззвучный хлопок. Золотые узоры на прозрачной сфере щита потемнели, потом вспыхнули алым, а потом и вовсе погасли. Волной воздуха меня почти сбило с ног. Качнулась маятником, восстанавливая равновесие и одновременно уходя от пикирующей тени. Над головой бесновалась птичья стая. Белые и серые крылья, длинные шеи, горящие в буквальном смысле пламенем взгляды. Это что, гуси-лебеди? А почему тогда когти? Да и не бывает птиц такого размера!

Валентин отшвырнул меня прочь, уводя с траектории новой атаки. Свистнуло копьё, и один из «несуществующих» лебедей рухнул вниз. Земля от удара вздрогнула, а потом застонала. Будто несокрушимая твердь не в силах была терпеть прикосновение твари.