Анастасия Парфенова – Наследница 1 (страница 30)

Что, конечно, звучало бы гораздо внушительней, если б не валялась рядом в луже собственной крови та, кому упомянутый князь также даровал личную защиту. И статус. И покровительство.

М-да.

— Дагмар? — тихо и как-то слишком спокойно уточнил Владивод. Дыхание его снова обрело чёткий гипнотический ритм.

— Говорить и сотрудничать отказалась. При попытке допроса обнаружен ментальный щит уровня мастера.

— Вот как…

— Даже через такую защиту, кое-что разобрать получилось. Дагмар из данов, похоже, поймали между противоречащими друг другу клятвами. Надавили, обострили конфликт установок. Поставили личность на грань распада.

Рийго замолк. Выдавать догадки за факты он не хотел, но озвучивать их следовало с осторожностью.

— Говори!

— У меня создалось впечатление, что та провокация со стороны госпожи Дагмар перед заседанием Большой думы была её попыткой спастись. Тётушка хотела заставить вас лишить её директорской должности. Княжьим указом выгнать со службы.

К несчастью для дочери данов, принудить Владивода сделать то, что он не считает нужным, было чудовищно сложно. Уж за столько-то лет интриганы при дворе могли бы урок усвоить. Но нет. Вечно одно и то же.

— По какой-то причине своей волей уйти со службы госпожа Дагмар не могла. Пыталась вот так вывернуться, сделать невозможным исполнение полученных от кого-то приказов. Директор видела, во что её втягивают, осознавала последствия, никакого желания лезть в эту грязь не имела. Не могла не понимать: дав на себя такой компромат, любую свободную волю она потеряет. Ну и следующим логичным шагом могло стать обнародование содеянного в нужный момент. Нанесение удара по вашей, мой князь, репутации.

Владивод чуть кивнул. Перспективы выстраиваемой интриги он оценивал схоже.

— И ещё: для вашей тётушки почему-то очень важно кровное наследие юной Ольги. Разум госпожи директора пылает маниакальной убеждённостью: дочь Белой ветви не должна взойти на престол. Не могу сказать, собственные это мысли Дагмар из Хольми, или же наведённый приказ. Возможно, причина и правда кроется в крови Бёдмора. Или всё дело в наследии вашей матери, Великой княгини Ингихильд. Или в чём-то ещё.

Если подумать, некоторые договоры — что с далёкой северной Данмёрк, что с Ханзейским союзом в целом — завязаны были именно на кровь Ингихильд. Если озёрный престол займёт представитель иной ветви — не потомок Владивода или хотя бы его выданной замуж в соседнее царство сестры — соглашения эти могут быть пересмотрены. В ту или иную сторону.

Достойный мотив. Очень, очень похоже было, что истоки случившегося искать следует в посольстве великой Ханзэ. Но — нет. Никаких поспешных и недостаточно обоснованных выводов. Надо было копать дальше. И глубже.

Великий князь, похоже, с выводами Рийго был абсолютно согласен:

— Надо ломать защиту любимой тётушки, — будто размышляя вслух, сам себе кивнул Владивод. — Но не сдержусь ведь. Убью дуру.

В том, что владыка свою тётку в конечном счёте казнит, сомнений не было — Дагмар напала на подопечных Великого князя, и скрыть это уже не удастся. В такой ситуации Владивод не может проявить милосердие, даже если б хотел. Но Ику их всех забери! Не раньше, чем из старой ведьмы извлекут всё, что той известно! Рийго предстояло раскрутить цепочку, в которой госпоже директору отводилась роль в лучшем случае одного из звеньев, а скорее — слепой исполнительницы. Надо выйти на тех, кто стоял за её спиной. Надо разобраться с партией покойной княгини Ингихильд. Надо понять, кому так сильно мешает малолетняя соплюха с пугающе древней кровью.

Дагмар из Хольми в этом расследовании нужна была Рийго живой!

«Не передёргивай», — фыркнул на эти мысли прадед Сантери. — «Она нужна тебе способной давать показания. На остальное плевать».

И то правда.

— Княже, — осторожно начал глава Тайного приказа, — не могли бы вы убить её так, чтобы стражи грани сумели потом допросить дух? Уверен, в данном случае они как-нибудь обойдут свои принципы и не откажут нам в помощи. Только надо бы аккуратнее…

Владивод запрокинул голову и захохотал. Смех этот, искрящийся горечью, злостью и силой, против шерсти прошёлся по хребту Рийго. Притом, что у него и шерсти-то отродясь не было.

— Сантери, старый мерзавец, узнаю́твою школу! Но, нет. Никаких необратимых решений, попробуем поначалу иначе. Идём! — Великий князь развернулся, резким движением отбрасывая за спину длинные рукава. В пыль развеял замок и распахнул дверь в приёмную. Кивнул на поспешное, но безупречно почтительное приветствие старушки-секретаря. — И вы здравы будьте, дивная Лада Лановна. Давненько не виделись, но вы всё столь же искусны и сведущи, а мне опять нужна помощь. Сможете найти пару бокалов, да разогреть бутылку пряного северного вина? А то пришла вот пора навестить бесконечно любимую тётушку. А я, как назло, без подарка!

И дивная Лада Лановна, конечно, вино для князя тут же нашла.

Глава 16

Просыпалась я долго. Будто выплывала с большой глубины, поднимаясь к осознанию и свету.

Свет, да. В комнату прорвалось утреннее яркое солнце. Я жмурилась, отворачивала лицо, но перевернуться на другой бок почему-то не могла. Недовольно поморщилась и приоткрыла глаза.

Я была дома. В своей кровати, в новой спальне, для которой с таким удовольствием подбирала обои и обстановку. Тело казалось тяжёлым и не очень хорошо слушалось. Левая рука была зафиксирована. Глянув недоумённо, увидела введённую в вену иглу, тянущуюся от неё гибкую трубку. Рядом стоял высокий штатив, в держателе которого закрепили пару перевёрнутых стеклянных флаконов.

Это что же я, выходит, под капельницей спала?

Нахмурилась не понимая.

Вспомнила.

Зажмурилась.

… из крепости Гнева мама пожелала убраться сразу, как только медики закончили рисовать на её теле круги и узоры. Те возмущались, конечно, предлагали отдохнуть в лазарете Лицея, в палатах исцеления в княжьем дворце, да хоть в её собственных, личных покоях! Мама только упрямо дёрнула подбородком и поднялась на ноги, будто и не её час назад пронзили артефактным копьём. Это без слов сообщило мне всё, что нужно, о безопасности здешних роскошных чертогов.

Айли бросила взгляд в сторону закованного в доспехи призрака, и тот понятливо встал между ней и гвардейцами. Кивнула белобрысому парню с хищным лисьим лицом, который тут всем заправлял. И, взяв меня под руку, решительно двинулась к выходу. Она своими ногами прошла по всем бесконечным ступеням, коридорам, дорожкам. Сама, идеально держа плечи и спину, добралась до ладьи, пришвартованной во внутренней гавани-чаше. По сходням поднялась не пошатнувшись. Только внизу, в рубке, позволила себе безвольно расслабиться в кресле. К штурвалу встал одетый в чешуйчатую броню воин. И он же, когда добрались до дома, с рук на руки передал нас ожидавшему на причале отцу.

— Ольха моя, — прервал воспоминания тихий голос.

Мама была совсем рядом. Сидела в мягком, глубоком кресле, придвинутом почти вплотную к изголовью моей постели. От сгиба её руки тянулась к капельнице ещё одна тонкая трубка. Одета Айли была в халат — светлый и лёгкий, вышитый вручную цветами и птицами. В распахнутом вороте можно было разглядеть стянувшие грудь бинты.

Я задрожала. Издала какой-то невнятный, булькающий звук.

— Всё в порядке, Ольха моя.

Мама что-то подкрутила, аккуратно вынула из своей вены иглу, закрепила на штативе. Затем освободила и мою руку тоже. Присела рядом, на край постели. Обняла меня.

— Всё хорошо.

Очень хотелось прижаться, обнять посильнее. Но с такой раной наверно нельзя. Я заставила себя касаться её бережно и осторожно. Чуть отстранилась, окинула взглядом.

Мама нашла время вымыться. Под ногтями, на коже, в прядях волос не было больше хлопьев запёкшейся крови. Светлые кудри свободно текли по плечам, по спине, в кои-то веки свободные от тугого плена причёски. В падающих из окна лучах солнца волосы сияли, точно сказочный ореол, превращали Айли в нечто нереальное, потустороннее.

На лице её змеился рисунок, чем-то похожий на роспись хной: строгая цепочка рун спускалась по щеке от левого глаза до самого подбородка. Ещё узоры, словно выжженные вязью круги: на висках, на шее, поверх ключиц. Мама чуть шевельнулась, и один из орнаментов будто бы полыхнул. Зашипел, но без звука, а над кожей поднялся невидимый дым.

От тела Айли — нет, скорее, от покрывавших это тело узоров — дохнуло волной ароматов. Похоже было на запах в том магазинчике, где продавец ставила иногда палочку благовоний, но тоньше и с нотками дегтя и горечи. Словно подожгли где-то рядом стебель пряной травы.

Запах этот показался знакомым. Айли часто благоухала чем-то похожим — но так было не всегда. В самых ранних моих, детских воспоминаниях мама пахла иначе. Горько-травный аромат появился, когда она начала пропадать. Отстраняться от нас, исчезать на недели и месяцы. Потом возвращалась, говорила уклончиво, двигалась осторожно. И пахло от неё — вот так. Горящими прямо на коже плетениями от неё пахло. Судя по всему, исцеляющими.

Моя мама раз за разом уходила туда, в этот свой жуткий, безжалостный мир. Её раз за разом там ранили. Она возвращалась к нам, чтобы зализать раны. И уходила опять.

Я зажмурилась, не зная, что делать теперь с этим знанием. Как вообще дальше жить с тем, что с нами случилась.