Анастасия Парфенова – Наследница 1 (страница 2)

Из пучины жалости к себе меня вырвал подозрительный шорох. Да ёлки же палки! Петька-то где?

Я оглянулась. Разумеется, Первый Галчонок, пользуясь случаем, полез к клятой поленнице. И сейчас, вот прямо сейчас, обрушит её на себя! Я и сама не поняла, когда очутилась рядом, как успела выхватить мелкого поганца из-под падающей на него горы чурбаков. Отскочила прочь, стараясь не попасть под сыплющийся с грохотом прямо на голову стратегический запас топлива.

— Ну что, доволен? Доволен теперь? Мёдом тебе там было намазано, да? Посмотри, что наделал! — я в сердцах пнула подвернувшееся под ногу полено и, конечно, ушибла палец. — А собирать кому? Кому, я спрашиваю?

Впрочем, понятно было, кому. Не великому же скалолазу. И не его недотёпистой матушке, у которой всё тухла и тухла горелка и, похоже, закончились спички.

Первый Галчонок сунулся было к пока ещё не разворошённой горе хвороста, получил по попе, захныкал. Я же почувствовала неодолимое желание заплакать само́й.

— Да чтоб ты провалился, гадёныш! — прорыдала срывающимся голосом. — Пусть кому надо, тот тебя и воспитывает! А я больше не могу. Не могу! Больше!

И в это мгновение вдруг стало оглушительно тихо. И зябко. Я высморкалась, отбросила с лица волосы и успокоилась как-то резко, сразу. Нагнулась, подбирая отлетевшие в сторону дрова.

Насторожил меня даже не шорох, а запах. Озёрный такой, не затхлый, не тинный, а как от чистой воды. Холодный. Глубинный.

Я медленно, будто сомневаясь в себе, обернулась.

Июньские ночи светлы, а сейчас было не так уж и поздно. В воздухе вместо сумерек растеклось особое, будто подёрнутое дымкой сияние. В сгустившемся свете не существовало теней, и в то же время всё круго́м было — немножечко тень. В этой зыбкой хмари стоявшая напротив девочка показалась единственным, что осталось в мире реального и настоящего. И прекрасного. Столь прекрасного, что от красоты этой невозможно было дышать.

На вид незнакомка казалась на пару лет старше меня само́й. Худая, высокая, белокожая. Видимо, шла с ночного купания — влажные волосы, мокрое платье с измазанным глиной подолом. И ещё от неё исходило ощущение какой-то царственной самоуверенности. Надменный взгляд, изгиб бледных губ, что-то неуловимо властное в развороте плеч. Девчонка будто несла на спине всю тяжесть белого неба — и вес этот ей нисколечко не мешал.

… а ещё было что-то очень неспокойное, хищное в наклоне головы, в линии тонких рук. Тех самых рук, которыми она держала, прижав к груди, Первого Галчонка. Белова Петра Борисовича.

Первуна.

Моего младшего брата.

Время вокруг застыло молочно-белой смолой.

— Ты кто? — мой голос звучал хрипло, не слушался. — Что здесь делаешь?

И, уже громче, хлёстко:

— Отпусти его!

Губы чужачки дрогнули в совсем уж откровенной насмешке:

— А ты забери!

Мокрая дрянь вроде бы только начала шаг — а уже оказалась рядом с колодцем. Мелькнуло в сумраке белое платье, оттолкнулась от сруба босая ступня. Тварь прыгнула — и исчезла. Рухнула вниз, в никуда, в чёрную пропасть.

Унеся с собой Петьку.

Время вновь понеслось вскачь. Я даже закричать не сумела. Потом, пытаясь собрать по кускам мозаику беспомощных воспоминаний, я раз за разом возвращалась к мысли, что даже закричать не смогла.

Бросилась вперёд, к колодцу. Больно ударилась грудью о мощные, чёрные от времени брёвна оголовка. Заскребла ногтями по срубу, зовя брата, вглядываясь в бездонную темноту шахты.

Ни всплеска, ни блика, ни плача. Тишина, и счёт идёт на секунды.

Кто? Почему? Что делать?

Ведро куда-то исчезло, одиноко покачивалась обвивающая ворот цепь. А крышка, где всё это время была крышка колодца, почему отброшена в сторону? Кто её поднял, когда? Отец ведь далеко не дурак, он отлично знал, что за скалолаз у нас тут растёт. Когда семья в первый раз приехала осматривать снятый на лето дом, папа сразу приметил огромный, мощный, стоявший здесь задолго до появления садоводства колодец. Лично сколотил тяжёлую крышку, установил её на новеньких сияющих петлях, даже замок повесил. Ключ был только у взрослых, хотя я, конечно, знала, где он лежит. Галка отправляла меня за водой, но всегда требовала, чтобы крышку за собой закрывала и замок возвращала на место.

Галка…

Я рывком повернулась в сторону дома. Света всё так же не было, силуэт мачехи лишь смутно угадывался в раскрытом окне. Галина сидела на кухне, сгорбившись, прижимая к себе плачущего, отворачивающегося от груди младенца. Рыдала вместе с ним на два голоса.

Я зажмурилась. Представила, как поднимусь сейчас по ступеням. Зайду в дом. Скажу жене отца: «Петя упал в колодец». Тварь его туда унесла.

Какая-то неизвестная тварь.

Какая-то.

Нет. Ни за что. Я просто не смогу.

Размазала по лицу слёзы. Забралась на тёмный скользкий сруб. Подтянула болтающийся конец цепи к себе, дважды обернула её вокруг запястья, сжала в ладони.

И прыгнула в шахту.

Глава 2

Падение было мгновенным. Падение было бесконечно долгим.

Тьма, боль от судорожно сжимаемой в пальцах цепи, слепой поиск опоры.

Достойная дочь достойных родителей, я, в целом, догадывалась, что происходит. То есть, может, я ударилась головой, может, наглоталась воды, ныряя в колодезной тьме. И тону сейчас, и вижу последний свой сон. Всё может быть. Но отступать в любом случае поздно.

Сказки на ночь мне читали из толстых, старых, потрёпанных временем книг. А потом — из пожелтевших рукописных тетрадей. С вложенными между страниц листочками, на которых маминым почерком добавлены были путевые заметки. И ещё иллюстрации, выполненные лёгкой, стремительной, фотографически-точной рукой.

Только пойдя в школу, я поняла, что прочие дети таких историй не слышали. Им читали другое, рассказывали — не так.

Мама смеялась и пальцем грозила: никаких адаптаций! Радость моя, знакомься с первоисточниками! А раз в школе такого не ждут, ты там лучше молчи. Учителя у вас души хрупкие, нежные. К чему их смущать?

Папа же с самого раннего детства, с первых шагов, повторял: «Следи за словами. Всегда». В шутках, байках, в пустых разговорах. В письмах и юридически выверенных договорах — следи за собой. Ты — хозяйка своему языку, и слова твои имеют значение. Всегда.

Урок вколачивался раз за разом, последовательно и порой достаточно жёстко. Слова — это важно. У них есть последствия. Вес. Глубина.

Следи за словами, Ольха моя. В словах — сила. В твоих словах — власть.

Я не уследила. «Да чтоб ты провалился», — сказала, и вслух. «Кому надо, пусть заберёт». Сказала. Сама.

Казалось бы, сказки. Казалось бы, чушь.

Я падала в темноте, глотая горячие беззвучные слёзы.

В какой-то момент поняла, что ногами стою на твёрдом. Было сумрачно, тускло и тесно, и угадывались впереди очертания врат. Тяжёлых, высоких. Толкнула рукой, плечом — не открылись. Ни замка, ни замочной скважины. Ладно ж! Навалилась всем весом, затем пнула, выплёскивая накопившийся ужас. Только ногу ушибла, створки даже не шелохнулись. И на стук никто не спешил.

Я стояла перед массивной преградой и чувствовала себя распоследней дурой. Ладно, в сказку попала. Дальше-то что?

Звякнув цепью, пробежала пальцами по вставшей на пути преграде. Окованное металлом дерево с выступающим тисненьем узора. Растительный орнамент, цветы, ящерицы какие-то, в центре — узел свивающих кольца змей. Кожу на кончиках пальцев оцарапало гранёной чешуёй.

Я отступила на шаг, провела рукой по лицу, вдохнула для храбрости. И впечатала кулак в змеиное кубло. Костяшки обожгло болью, и я, зашипев, провела по узору ладонью, размазывая и слёзы, и кровь.

Металл под рукой будто дрогнул. Створка медленно отворилась. Не до конца. Чуть-чуть. Я дёрнула связывающую меня с поверхностью цепь, проверяя, что та всё ещё свободно идёт. Навалилась со всей силы плечом, ещё немного приоткрыла проём. Криво, боком протиснулась внутрь, с трудом, порвав штаны и оставив на плече ощущение горящей содранной кожи. Выдохнула, пытаясь проморгаться и понять, куда же попала.

На этой стороне заветной двери, к слову, ничего особенно не изменилось. Уходящие ввысь стены камня, густые, неверные сумерки, вязкая тишина. Не понять, откуда падает свет.

Я шмыгнула носом. И двинулась дальше.

Постепенно становилось светлее, грубый камень вокруг сменялся полированной гладью. На поверхности стен сплетались естественные, природной красоты узоры. Тусклая бирюза, узорчатый оникс, какой-то жемчужно-серый, почти тёплый на ощупь камень. В голову настойчиво лезли мысли о владеньях Хозяйки Медной горы. Или нет? Детали в сумерках различить было сложно, но вот гладко выточенные колонны — это, пожалуй, не малахит. Не то, чтоб я разбиралась в камнях. Но, кажется, такой зелёный он всё же недостаточно зелёный. Наверное.

В какой-то момент отметила, что иду уже не по облагороженной пещере, а, скорее, по анфиладе. Просторной, красивой такой, дворцовой. С лепными сводами потолка и каменной мозаикой пола. С резьбой, акцентами, единым продуманным стилем — при этом отчаянно неуютным. Пустые залы, не для жизни созданные.

Из-за арки дохнуло влагой, послышался плеск. Едва слышно звенела капель, отражалось от потолка эхо чужих голосов. И ещё детский смех — его я узнала мгновенно. Очевидно, Первый Галчонок не особо страдал в заточении. Что-то горячее и тяжёлое в груди расслабилось и, наконец, отпустило. Не помня себя, сорвалась на бег.