Анастасия Оленёва – Спасение заблудших (страница 14)
– А где все люди? – спросил я.
– На поверхности, работают.
Я ничего не понял, но уточнять не стал. Тем временем мы подошли к домику, который ничем не отличался от других, и Виктор постучал в дверь.
– Входите. – Послышалось из-за двери.
Увиденное повергло меня в ступор. В маленькой комнате за большим столом сидел огромный старик с седыми волосами до плеч, перевязанными лентой как обручем и окладистой седой бородой. Видимо мой ошарашенный вид его развеселил и расплывшись в широкой улыбке он произнёс:
– Что впечатлил? Понимаю. Проходи, не тушуйся. Виктор, пока я документы гляжу, сходите до кухни чайком гостя напои.
Виктор слегка наклонил голову в знак согласия и направился в соседнюю комнату. Там тоже стоял большой стол, на котором пыхтел огромный самовар.
– Что это? – удивлённо воскликнул я.
– Так это самовар, в нем наши предки... – неуверенно промямлил Виктор.
– Я в курсе, что это самовар, просто удивительно ещё и на углях, и с сапогом...
– И не просто сапогом, а хромовым сапогом. – с довольной улыбкой произнёс Виктор, разливая ароматный чай.
– Да, начальник у вас колоритный...
– Черномор мировой человек, его авторитет непререкаем не только в нашем подразделении, но и – Виктор многозначительно указал на потолок.
– Красивое прозвище и главное подходит.
– Это не прозвище, это позывной. – голос Виктора стал серьёзным – А для тебя он Захар Владимирович.
– Разъясни. – таким же серьёзным тоном попросил я.
Мой собеседник, видимо, понял неуместность претензий ко мне и тихо, чтобы не услышал начальник объяснил:
– Ты ведь знаешь, когда произошла катастрофа, наша страна воевала. Захар Владимирович в первые дни, когда начались обстрелы, потерял жену и двоих детей. После этого он пошёл добровольцем и воевал до тяжёлого ранения, и позывной у него Черномор. Потом его назначили руководителем в наш район. Он очень много знает и умеет.
– А знаешь, наш директор Семён Львович тоже, наверное, воевал… У него нет руки. А мы ведь, к своему стыду, об этом ничего не знаем, хотя учили историю, и никто из взрослых даже намёка не делал. Мои родители всегда старались создать для меня праздник, когда приезжали.
Виктор замолчал, словно обдумывая мои слова. В его глазах я увидел отблеск понимания и какой-то щемящей тоски. Мы оба, словно дети, внезапно осознали огромную пропасть между нами и поколением, пережившим кошмар войны и катастрофы. Их молчание, их сдержанность, их шрамы всё это оказалось не просто частью биографии, а свидетельством неизмеримой боли, которую они несли в себе. И мы, беспечные юнцы, даже не пытались заглянуть в эту бездну.
Чай показался горьким, словно слезы, которые мы не пролили. Я понял, что прощался не только с детством, но и с неведением. Захар Владимирович, с его мудрым взглядом и огромной бородой, казался воплощением той эпохи, которую мы так легкомысленно воспринимали как историю. Он был живым свидетелем, хранителем памяти, и теперь я должен был стать частью этой истории, частью его мира. И мне было страшно. Страшно от незнания, от ответственности, от понимания того, что цена ошибки может быть непомерно высока. Но я знал, что пройду этот путь, чтобы не предать память тех, кто отдал за нас всё.
Волна стыда окатила меня. Мы, дети, жили в своём маленьком мире, не замечая шрамов на сердцах тех, кто был рядом. И как же мы были слепы! Каждая морщинка на лице моей мамы, суровые и печальные глаза отца, всё это были страницы их жизни, от ужасов которой так старательно они оберегали нас.
Я словно проснулся от долгого сна и увидел мир в новом свете. Мир, полный боли и потерь, но и героизма, стойкости, любви. И мне предстояло стать частью этого мира, научиться видеть не только внешнее, но и то, что скрыто глубоко внутри.
– Почему нам ничего не рассказывали?
– Я как-то задал такой же вопрос Черномору...
– И?
– Когда произошла катастрофа, мгновенно началась эвакуация и спасательная операция. Много было неразберихи. В первую очередь нужно было спасти как можно больше людей. У многих не было документов. Детей собирали из школ, садиков и просто с улиц. Когда справились с эвакуацией, выяснилось, что детям нужна психологическая помощь, особенно младшеклассникам. Специалистов не хватало, а затягивать проблему было опасно. Было принято решение обратится к подросткам от 14 лет с просьбой о помощи. Им предлагалось завершить своё образование и присоединиться к взрослым для посильной работы, оставив право для тех, кто захочет продолжить учёбу. Младшие классы объединили и стали обучать по особой программе одновременно работая с психологами и объясняя им что произошло и как из этого будут выходить. Постепенно дети подрастали и шли работать. А вот дошколятам определили отдельные места где создали особые условия для свободного творческого развития, где было запрещено взрослым рассказывать о ужасах войны и катастрофы. К тому времени, все, у кого были дети дошкольного возраста должны были выходить на работу и отправить детей на попечение в эти места.
– Как меня мои родители...
– И меня. Я родился за три года до катастрофы.
– Но почему они решили, что мы не должны знать об этом?
– Тут ты не прав. Мы об этом знали. В наших учебниках была информация о войне и катастрофе и о том какие работы идут и что делается для ликвидации и развития. Просто акцент делался на полёт мысли. Наше поколение должно было вырасти с новым взглядом на мир. На нас сейчас вся надежда.
– Ты думаешь это решение оправдано?
– В то время не было другого выхода. А на счёт нас, я думаю мы не подведём.
Слова Виктора разбили меня, словно хрупкий фарфор. Мы были выращены в тепличных условиях не из-за злого умысла, а из отчаянной надежды. Надежды на то, что чистота наших душ сможет исцелить мир, израненный войной и катастрофой. Они не хотели, чтобы мы повторили их ошибки, чтобы тяжесть прошлого сломала нас. Они мечтали о светлом будущем, которое мы должны были построить, не обременённые ужасами прошлого. И в этом заключалась их любовь, их жертва.
В глазах защипало. Мне захотелось обнять Виктора, разделить с ним эту боль, эту внезапно открывшуюся правду. Мы были не просто детьми, выросшими в куполе, мы были последней надеждой, хранителями памяти, наследниками великой трагедии. И теперь, когда пелена неведения спала, мы должны были стать достойными этого наследия.
Я взглянул на самовар, на хромовый сапог, на лицо Виктора, освещённое мягким светом. В этом скромном, лишённом роскоши месте, я ощутил связь с прошлым, с теми, кто отдал свои жизни за наше будущее. И в этот момент страх отступил, уступив место решимости. Я готов был принять свою роль, нести бремя памяти, строить новый мир, в котором не будет места войнам и катастрофам.
*****
В соседней комнате зазвенел колокольчик.
– Это Черномор. – почему-то шёпотом произнёс Виктор и направился в сторону двери. Я последовал за ним.
– Ну что, друг Юрий, придётся задержаться у нас на пару деньков, пока не прибудет сопровождающий. Поручаю тебя Виктору, он покажет и расскажет, что и как. А теперь идите, у меня дела.
ГЛАВА 12
Через мгновение начинался срочный Совет, который Ооги собрал по требованию Лэксит. Находясь перед входом в зал он не мог унять тревоги и паники, которая не покидала его с момента задержки корабля по требованию лакси. Такого не случалось за те времена, пока он возглавлял Совет. Ооги сделал глубокий выдох, чтобы успокоиться, и продвинулся в зал. Все представители были на своих местах. На их лицах читалась растерянность. Даже Склос притих.
– Большой радости! – поприветствовал собравшихся Ооги без вдохновения.
– Большой радости! – так же ответили ему. Он перевёл свой взгляд на Лэксит.
– Нужно немного подождать, у Лаксэк первый перелёт за её длинную жизнь.
– Она сама прибыла на Совет?
Этот вопрос, заданный Ратцегом, прогремел как сотни барабанов на празднике «Посвящения Сохта» на его планете Тамрас. На лицах всех присутствующих, исключая Лэксит, растерянность сменилась удивлением, смешанным с отчаянием. Повисла гнетущая тишина. Ооги, было уже собрался произнести речь, но впервые не нашёлся что сказать. Его отчаянное положение спасло необычное явление. В открытую дверь, в сопровождении Лафии, медленно вплывала платформа в центре которой, на цветке памриуса, располагалась миниатюрная необычная лакси. Не смотря на маленький рост от неё исходила такая могучая сила, что в зале Совета, казалось, завибрировали предметы.
Платформа остановилась в центре.
– Я, Лаксэк, приветствую Совет! – раздался высокий мощный голос, который, вроде бы, не мог принадлежать столь воздушному разумному.
– Не теряя драгоценного времени, хочу показать Совету что ждёт нашу галактику и всех разумных через долгие времена.
Лаксэк сделала еле заметное движение и зал окутал едва уловимый туман. В бликах этого тумана каждый из присутствующих, кроме Лафии, увидел, во всех подробностях, гибель далёкой планеты, а затем и всё остальное включая и их миры. Это видение длилось долго, шаг за шагом высвечивая все подробности. После увиденного взоры были обращены к Лаксэк.
– Прежде, чем показать Совету, эта информация была подвергнута сомнению и проверена. Хочу уверить Совет, что мы можем предотвратить эти изменения, если Совет примет решение, так как будущая гибель этой планеты произойдёт по вине живущих на ней разумных.