Анастасия Окада – Хьюдоги (страница 7)

– Что за беспредел? Что происходит? Боюсь – это опасное мероприятие может настроить народ на бунт!

Голос был тот самый – моего отца. Да, того, что не знал о моем существовании. Я не видел его, но зачуял, что этот трус прятался за множеством охраны, в карете поедая бекон и боялся показаться наружу. Заслонённый своими фаворитками, что любопытно поглядывали на толпы народу, они внимательно следили за вышедшим вперёд на помост Императором Пётром III:

– Мой преданный русский народ! Я служу вам верой и правдой и сегодня спас жизни этих невинных сирот! Их мучила жажда и голод, но впредь они не будут нуждаться ни в чем! Мы отправим их в монастыри, ибо они слишком малы, что бы работать на полях или вести иной полезный для Российской Империи образ жизни. Посему я объявляю сбор дани и добровольных пожертвований ваших средств для помощи этим обездоленным детям!

Я точил свои кулаки о лавку повозки и хотел разорвать верёвки, что удерживали меня перегрызть глотку этому проходимцу. Меня так же переполняла ярость ибо мой биологический отец смотрел на моих братьев и сестёр с той жалостью, которой так не хватало моей матери, что выбросила меня. И шатающаяся повозка, снова тронувшись провезла нас прямо у помоста, на котором Петр III объявил охоту на Диких Псов, что по его версии – разносят бешенство, холеру и другую заразу. Потому он стал теперь моим врагом номер один и я забыл о мести отцу на долгие годы. Тем временем повозка укатилась подальше от городского сборища, куда-то на другую окраину города, где солнце ещё садилось, а мы все сидели связанными с мешками на голове.

***

Я слышал всхлипы своих братьев и стоны моих сестёр. Не от того, что им страшно, а от той скорби, что переполняла наши сердца. Мы рыдали вместе и наш вопль поднимался высоко в небо, где на тучах царственно восседала Луна и будто строгий судья, глядела на наши муки, но ничем не хотела помочь. Вопль разнёсся по ветру и мы умаляли его позвать наших братьев псов, но в ответ он глухо свистел у нас в ушах и ничего больше не говорил. Было далеко за полночь, когда нас выгрузили словно навоз и мы посыпались, как кирпичи на землю. Все ещё не видя ничего, ибо мешки нам снимать не спешили, я зачуял запах конюшни и аромат пшеницы неподалёку. Но вскоре меня уткнули носом в сырость и плесень, наглухо закрыв все двери до утра. Я нутром ощущал подземелье. Было темно, холодно и мы по обыкновению ютились друг к другу, что бы согреться. Меня посетила глупая мысль, что если бы мешка на голове не было, мы бы перегрызли верёвки. И обнимая свою названную сестру, что обливаясь слезами, тихо стонала у меня на коленях, я вдруг сказал уверенно:

– Братцы! Мы пойманы в капкан и нам переломали кости, но мы все ещё живы. Истерзаны мерзкими людьми, что поработили нас и убили многих наших братьев. Мы в печали. Но время скорби и памяти, а затем мести ещё наступит! Давайте не будем доставлять радость этим варварам, а повзрослеем и станем бороться, как Дикие Псы. Да, мы пойманы в ловушку, но все же живы. Мы избиты, но наши раны скоро залечатся. Давайте перестанем паниковать. Я наследник Императора и сын Тома, говорю вам мужайтесь братья и не дайте врагу нас одолеть!

Речь сия, что текла будто ручей оливкового масла из разбитой бочки, звучала несовершенно и даже с насмешкой. Радоваться тому, что мы живы, когда твоих родных растерзали в клочья и все чего желало сердце – это месть. Я отчаянно пытаясь поднять боевой дух, лишь разозлил больше усталых и избитых детей, чьих матерей пожрало пламя. И лишь мой титул не давал им права поднять на меня голос и облаять. Я все ещё был наследником трона и они слушали меня, будто вожака. Мне по правде сказать, было тяжело заставлять их верить и взывать к привычной собачей преданности. Ведь людям не свойственно это качество. Но тем не менее, их собачьи души покорились голосу вожака, что теперь нёс бремя лидера. Да, я стал как и хотел лазутчиком и командиром взвода в тылу врага, только не думал, что цена всему этому – горе.

Я спал так крепко, как никогда. Ледяной каменный пол, что под нами не стал помехой к моему глубокому сну. Но на утро я чувствовал, что простудился. Откашливаясь в мешок, что все ещё висел у меня на голове, я вдруг услышал, что погреб открыли.  К нам, в без того замёрзшее подземелье, дул лёгкий утренний ветерок, будя своей свежестью и прохладой. Я снова ощутил боль на своём теле и вспомнил, что ещё вчера лежал без сознания в огне и какая-то человечина окатила меня ледяной водой. Но ожоги, что появились вчера, сейчас горят пламенем, будто получил я их прямо сию минуту. В проёме двери появилась фигура. Он пах, как земляная нора. Вероятно потому, что жил под землёй. На нем не было злобы и ветер доносил запах грунта с его одежды. Того, что родит пшеницу на полях. Он жалобно смотрел на нас. Я не видел его, но слышал биение сердца, как у Даны в тот день, когда она нашла меня. К нему подошёл такой же земляной человек и разговор, что завязался между ними был следующим:

– Господи Иисусе, помилуй душу мою, за что царь связал сих невинных детей?

– У царя дьявол на шее, который нашептал ему, что в лесу ходит бешенство. Посему он и привёл их связанными. А ещё холера, холера! У царя дурь от сатаны, что дети нахватались хвори и скоро помрут.

– Да, ей Богу помрут, ежели будут сидеть вот так!

– Чур тебя брат Иван. Не суй нос не в свои дела! Доколе Царская армия заглядывает в каждый наш погреб, лучше тебе не служить этим детям, омывая их раны.

– А как же путь Христа?

– А Христа путь был на Голгофу.

Мужик с земляным запахом и скудным настроям пошёл прочь, а монах Иван спустился в подземелье. Все наши сидели тихо и лишь я, неоспоримый лидер завёл жалобную беседу с ним:

– Дяденька, нам холодно. Не могли бы вы развести огонь!

– Не могу, мальчик из лесу, не могу.

В его голосе дрожало сочувствие, которое он не скрывал и сердце  билось так, будто мы все его дети. Он ушёл. Через час Иван высыпал сено в наш погреб и развязав мешки с головы, напоил каждого каким-то чудным отваром, накормил горячей картошкой. Он начал было развязывать наши руки, да снова вернулся человек с земляным запахом. Я не видел его лица, как и лицо Ивана, ведь мои глаза ослепли после длительного пребывания в темноте. Зрение ещё не восстановилось, но я запомнил очертания толстого, как бочка мужичка:

– Горе тебе Иван! Стражник царя идёт проверять погреб!

– Но слуга божий не может просто смотреть, как погибают невинные!

– Христа ради, клянусь – нажалуюсь на тебя настоятелю!

Иван поднялся с колен. Был он тощий и высокий старец, чья борода достигала пола. Выходя из погреба, велел всем стонать и плакать, захлёбываясь от кашля и делать непристойные звуки, что напоминают испускание испражнений. Закрыв за собой дверь, Иван уверял стражника, что дети подцепили холеру и теперь лишь волею Божью могут быть спасены, либо умрут. Он долго молился за стражника, призывая защиту на войско, пока тот пытаясь сбежать: перепугался до такой степени, что к вечеру царская армия уехала подальше от монастыря, а нас наконец таки выпустили на волю. Мой план выживания был изначально построен на жалости и слабости. Это одна из тактик лазутчиков, о которой мне часто рассказывал Георгий. К сожалению его с нами не было, но это не помешало мне настроить наш отряд, не вести себя как пленники, а играть на чувствах. Потому выйдя на улицу мы не впились в горло монахам. Я понимал, что они лишь пешки в этой игре. Нашим главным врагом был Император Российской Империи Петр III. И хотя я никогда его не видел – я запомнил тот мерзкий запах. Нет, я не собирался сбегать из монастыря в его поисках. Напротив я ждал, когда он приедет сам! Мы вышли из погреба и с наших рук сняли верёвки. Мы были измучены, но готовы сражаться. Но никто не бросался на монахов ибо я приказал вести себя благоразумно и хладнокровно, обдумывать нашу стратегию. Ведь человеческие детёныши не дерутся, когда им делают больно. Они жалобно стонут и просят о помощи. Поэтому, превозмогая простуду, которой мы болели не раз в лесу, нам все же удалось вызвать их жалость. Монахи накормили нас овощами и хлебом, и умыли наши лица водой с колодца. На сей раз мы ночевали под открытым небом, как привыкли. Конечно мы могли убежать и один из нас так и сделал. Я отправил Сокола, дав ему полномочия посыльного, чтобы тот отыскал нашу стаю и передал послание для Тома. Остальные, коих было около тридцати человек, остались в монастыре. Ибо людям не стоит знать о нашем тайном государственном образовании высокоразвитых псов. Пусть неведомыми для них остаются наши планы.

***

Я спал и солнце жгло мои ожоги, что получил я во время пожара. И не было рядом моей матери, что могла бы их вылечить. Я больше не ребёнок и терплю боль, как полагается боевому псу. Я сплю под открытым небом и лакаю языком воду из лужи. Я ловлю добычу и зубами обгладываю мясо с костей. Я пёс и человеческое тело не сдержит моих повадок, что унаследовал я от приёмных родителей. Но когда на нас смотрят монахи, я становлюсь на обе ноги и наследник императорского трона –  всего лишь мальчик. Меня зовут Том Андерсон и я сирота. Мы бедные дети, чьи родители выгнали нас на помойку или померли от холеры. Мы жили в лесу на опушке и питались с городской свалки. Нас приняли в монастырь, ибо Бог милостив и не оставляет бедного сироту. Но как только монах уходит молится – я и моя стая, лазутчики непризнанного государства, где властвуют свирепые псы. Мы ждём команды от нашего императора. Я отправил посланника и ожидаю указаний для дальнейших действий, а пока сидим смирно и чистим картошку, для добрых монахов, что и не подозревают о том, кого приютили своей добротой.