Анастасия Окада – Хьюдоги (страница 6)

***

Я стоял босиком на снегу и топтал в нем следы. Трава, что пожухла, навеки теряя свои голоса, была теперь новой силой, что снова заставит землю родить. Я топтал следы на заледеневших сугробах, а щенки проснулись от холода. Они закричали и мать их тут же примчалась кормить малышей. Я стоял и смотрел, как запорошённые снегом сухие листья, пучками свисали, словно редкие клоки шерсти на теле собаки. Я мёрз, но не смел тревожить Фрейлу, ведь она только легла прикорнуть и уже сопела глубоким собачьим сном. Чуть поодаль, за деревьями лежали другие псы. И мои человекообразные братья и сестры укрывали их от холода своими камзолами. Мы жили в мире и делили хлеб поровну. Мы вместе терпели холод и зной. Мы стали их детьми, а они нарекли нас сынами. Мы назвали их щенков своими племянниками и племянницами. И они доверяли нам свои жизни. Собаки не такие, как другие звери. Они хоть и ненавидят людей, все же готовы принять и воспитать их младенцев, сделав своей стаей. Я знаю что титул наследника престола будет преследовать меня до конца моих дней. И хотя я никогда не займу место Императора, ведь предначертано оно для Боса, Апостола или Князя. Я все же, всегда буду царским сыном. Пусть и приёмным. Это честь для меня! И если другие звери стали относится к нам с призрением, а лес хочет нас изничтожить – то псы никогда! Мы навеки их славные любимые щенки.

4. Холера

Я копался в груде мусора. Ветерок развивал мои локоны, а солнышко пригревало так, будто пыталось меня усыпить. То и дело, присевши на корточки и задумавшись, я клевал носом и лишь омерзительный запах гнили, что сочилась из под каждого камня, не давала мне уснуть окончательно. Дюшес и Земира рылись рядом, в поисках плесневого хлеба и кажется что-то нашли. Но не сумев честно разделить добычу поровну, начали драться у всех на виду. Да, на свалке кроме нас было море народу: собак и детей гуманоидов. Они с интересом наблюдали за драками и всегда были не прочь полаять в поддержку оппонентов. Так веселились мы с тех пор, как перебрались из глубины леса обратно к чертогам города. С тех пор, как лес перестал укрывать нас от людей, ведь и нас он считал людьми. Да и к собакам он теперь относился иначе, будто те боязливые прихвостни, которые только и ждут, что бы люди снова их приручили. И хотя Том остался в чащах, как и другие собаки: отстаивать свою принадлежность к дикой природе. Нас и Диких Псов, а так же Верхушек Хвостов, вместе с лазутчиками: поселили на опушке, что разрослась прямо на городской свалке, отбирая хороший кусок земли у людей. Мне было уже девять и я мог хорошо говорить и по человечьи, и по собачьи. Улавливал запахи и звуки за несколько миль, а разглядеть мог не хуже орла, поэтому без труда обнаружил, что в наших краях у свалки зачастили лесорубы. Дикие псы гнали их прочь, но те не давали нам покоя. Копаясь в мусоре, я то и дело вспоминал те дни, когда мы жили в гармонии с природой и она укрывала нас от невзгод.  Всегда прятала в своих ветках или траве. Но с тех пор прошло немало дней и Земля, помогающая мне когда-то ходить, больше не бубнила, а лишь тишиною отзывалась от недр. Приникши ухом, я мог за много миль услышать приближение чьих либо шагов, что очень помогало нам. Но вместе с тем, я безумно скучал по своему детству, когда ещё был способен различать миллионы голосов природы. Мы повзрослели так быстро и наши непокрытые шерстью тела, прикрывала краденная одежда, напоминающая лесу лишь о горе, что наживёт она,  оставив нас в своём доме. А мы не злились на него. Мы оставили чащу для разъярённых медведей и диких косуль, что бы те не боялись родить детей.

***

Я выглядел как человек. В душе я был пёс конечно и сын Императора, но внешностью все больше становился похож на того англичанина, что был мои биологическим отцом. Наши матери больше не ваяли нам хвостов. Было незачем. Научившись говорить, мы то и дело лепетали по человечьи и заставляли собак навострив уши, лишь ждать когда истинная наша натура проявится. Но мы были псами. Душа собаки настолько укоренилась в нашем сознании, что если бы представилась возможность выбора, мы бы непременно предпочли тело пса. Поэтому я, найдя клоки шерсти, теперь уже сам ваял себе уши и хвост. Подолгу роясь в мусоре, я то и дело находил интересные приспособления для вычесывания волос, бритвы да ножницы и прочие людские причиндалы. Аккуратно начёсывая хохолок на макушке, одевал свои собачьи уши. Мои человекообразные братья и сестры так же безвозвратно были преданы собачьему образу жизни и думать не хотели, возвращаться в деревни. Потому, что теперь у нас был огонь. Зимними вечерами, мы собирались у костра, скармливая ему разложившиеся части животных и старые гнилые тряпки. Мы хоть и жили на свалке, но неустанно заботились о ней, перерабатывая отходы. В отличии от людей, что жили чуть поодаль, в тёплых домиках и лишь засоряли опушку леса; мы заботились о деревьях, пробивающихся из земли и желающих родится на этой свалке. Потому и лес, сжалившись над нами, через какое-то время одарил опушку сочной черникой и грибами. И конечно же мерзкие люди прознали о ней.

Георгий – так звали породистого немецкого дога, что жил в будке у пекаря и был опытным лазутчиком. Он поселился у горожанина уже много лет назад и столько же тащил его хлеб, прямо с горячей печи. Потому его хозяева прозвали – Окаянный. Хотя по правде сказать, звали то его совсем не так, но это было им невдомёк. Оскорбленный Георгий не отзывался на глупую кличку своих не менее глупых хозяев, потому они сочти его глухим, что было весьма удобно для него. Так свативши очередную свежую буханку, он мчался на городскую свалку, где у опушки мы перебирали мусор. Георгий радовал всех свежеиспечённым буханцем и не только. Немецкий дог тщательно подслушивал россказни хозяина, который выхвалялся перед своими покупателями, дескать мой хлеб ест сам Петр III, а вы –  нищеброды, удостоились брать после него! За что однажды поплатился тюрьмой и обыском своего дома. Тогда то Георгий, обнюхавши одного из стражи, украл ключи от темницы и вызволил хозяина, удостоившись его изумлением. Потому хитрый Георгий, воспользовавшись его глупостью, заработал постоянную возможность честно воровать хлеб и таскать со стола. При этом Георгий был одним из тех лазутчиков, что быстро хватали новости и уносили их в чащу для Тома. Одна из таких новостей была о том, что в городе распространилась эпидемия холеры, а значит количество гуманоидов поубавится. А вторая, что жители поговаривают, будто на городской свалке развелось множество сирот и все они бездомные дети, что выживают да мрут из-за бездействия Царя. Эти слухи докатились до Петра III:

– Люди бунтуют мой государь!

– Люди всегда бунтуют!

– Люди говорят, что ваше правление довело до того, что матери выбрасывают новорожденных на помойку, ибо им нечем их прокормить!

– Мне то что до этого?

– Поговаривают, что на городских свалках живут сироты и проклиная Вас Ваше Высочество, затевают бунт!

– Живо всех поймать, отпороть, отмыть и в монастырь! Пусть молятся Богу за царя, что спас и помиловал их жизни.

Запыхавшийся Георгий, положив буханку прямо в мои руки, неустанно лаял и передавал слово в слово, что слышал от другого лазутчика который служим придворным псом при дворце Императора. И я, покорно пошёл пешком по тропинке, что вела в самые дебри леса – дабы передать сие послание Тому. Нашёл я того, когда уже смеркалось и доедая остатки мякиша, не собирался идти обратно. Ведь скоро наступит глухая ночь. Распоряжение Тома было коротким – наслать стаю Диких Псов на солдатов Петра III. Я  улёгся калачиком на траве, а псы рванули словно одичавшие лошади в сторону помойки и я лишь слышал, как их лапы топчут землю. Под рокот их многоногой армии я уснул и проснулся посреди глухой ночи. Из земли до меня доносились крики, вопли и звуки выстрелов. Я подскочил и будто ошпаренный кинулся в сторону свалки. За мной уже бежал Том и обогнав, скрылся из виду. Я лишь слышал его дыхание и стук собачьего сердца, что выпрыгивало из груди. Бежал я час или полтора и очутившись у начала опушки, завидел, что ту охватило пламенем. Псы разбегались кто куда, а помойка воняла. Укрывши следы врагов чёрным дымом, она сбивала с толку Диких Псов, а меня и вовсе заставила потерять сознание. Надышавшись угарных газов я лежал посреди опушки, а псы бешено носились, туша хвосты и снова бросались в огонь, получая в нем не только ожоги, но и раны от выстрелов. Отчаянным визгом и воплем детей была переполнена свалка, но я ничего этого не мог видеть, потому как пролежал без сознания всю ночь.

Пришёл в себя рано утром, когда на меня вылили ведро воды и я оказался связан. Со всех сторон доносились стоны и я не сразу понял, что мы уже далеко от свалки. Я слышал человеческие голоса, что смешались со знакомыми мне и принадлежали моим братьям, да сёстрам, а другие были совершенно чужими. Те звенели яростью и насмешками. Люди что пришли в наш дом и сожгли его дотла. Люди, что связали меня и моих братьев, везя куда-то на повозке, не заботясь о том, что отобрали нашу свободу. Я приник и слышал разговоры солдат о нападении на них каких-то бешеных дворняг, живших на свалке. Солдаты не ожидали, что против них выступит наша армия, сочтя это совпадением. Потому они лишь отпугивали их дымом и поджигая свалку, стреляли без разбору. Выпрыгивающие из огня, разъярённые псы рвали их глотки, а те стреляли по ним из пистолей. Заслышав это, моё сердце сжималось и я надеялся в глубине души, что Дикие Псы как обычно залижут раны и скроются в лесу. Но прислушиваясь снова и снова я понимал, что если выжила половина – это уже хорошо. Между тем, разговоры солдат не умолкали и многие из них, вспоминая кровавую бойню, говорили что палили без разбору и пулями ранили не только собак, но и убили детей. По всхлипам своих братьев, я понимал что на их глазах беспощадно казнили нашу родню и оставили гореть в кострище. Я не видел, тех с кем сейчас разделял свою скорбь и горе, ведь всем нам завязали мешки на головах и везли куда-то, лихо катя повозку. Я был в отчаянии. Я надеялся, что моя семья жива и скрывшись в лесу, они будут ждать нашего возвращения, если нам удастся спастись. Солнце пекло на плечи и обжигая солдат в мундирах, старалось задержать их передвижение. Но к обеду, заслышав великое множество улюлюканий, я вдруг зачуял запах. Я услышал его так рядом, будто он стоит у меня над головой и говорит тихим шёпотом: