Анастасия Нуштаева – Не доводи меня (страница 13)
– Как ты узнал мое имя? – сказала я.
Андрей улыбнулся уголком рта. Затем он вытянулся, приподняв таз над сидением, чтобы удобнее было в карман залезть. Несколько секунд, и он вытянул белый листок. Я сразу его узнала. Но сообщить об этом не успела, потому что Андрей тут же начал читать:
– Я, Раскина Елизавета Александровна…
– Дай сюда!
Я ловко выхватила у Андрея листок. Вглядываться в него не стала. Знала, что это заявление о передачи вещи в ломбард. Оно оказалось у него. Так же быстро, как часы. Нет, я правда ввязываюсь в опасную игру.
Только меня это не страшило, а скорее наоборот – раззадорило. Но это я потом поняла. А тогда сказала искренне:
– Ты меня пугаешь.
Голос сорвался – я звучала испуганно. Андрей лишь мило улыбнулся.
– Я просто хотел тебе понравиться.
Затем он так быстро закрыл окно, что удивленный взгляд я бросила на тонированное стекло. Может, не так уж быстро. Просто с реакцией у меня сейчас было плохо. Я два дня на ногах, прошлую ночь плохо спала. Еще я сильно нервничала, и это еще мягко сказано.
Андрей включил фары автомобиля, потом выключил, и снова включил, словно подмигивая мне. Я улыбнулась, махнула рукой тонированному стеклу, и побрела прочь. Сперва пройдусь до аптеки, а потом уже домой.
Машина Андрея уехала. Наверное. Я не слышала звук двигателя, но это лишь потому, что дорогие машины ездят бесшумно… Ведь так?
Глава 4
Я всегда оставляла окно в своей комнате открытым, но редко этим пользовалась. Сегодня моя предусмотрительность помогла мне впервые за долгое время.
Мы жили на первом этаже. Это чертовски помогало. Если бы не это, татуировок, то есть шрамов, которые они перекрывают, было бы в разы больше. Я часто сбегала через окно, не зная, когда вернусь домой. Сан Саныч у нас непредсказуемый. Сегодня ты для него маленькая сестренка. Завтра подколодная кобра. И «кобра» в сравнении с другими моими прозвищами еще довольно нежное.
Я так устала, что влезла в окно лишь со второго раза. Хотя не нужно быть человеком-пауком, чтобы забраться ко мне, при первой попытке нога соскользнула с подоконника. Ничего удивительного. Мое сознание плыло, хотя алкоголь выветрился давным-давно. Я еле держалась руками за раму окна. Что уж говорить про ноги?
Спать легла, не раздеваясь. Остаток сил ушел на подъем в окно. Я даже забыла кинуть бабкин инсулин в холодильник.
Обычно, когда я сильно уставала, сон не приходил и, заснув под утро, я просыпалась рано. Но в этот раз было иначе. Я продрыхла до полудня. Проснулась от духоты. Несмотря на открытое окно, во сне я вспотела, отчего ощущала себя совсем мерзко.
Первым делом я потянулась к телефону, чтобы узнать, который час. Очень долго я не понимала, почему телефон мне не отвечает. Я тыкала и тыкала кнопку блокировки, и лишь спустя полминуты вспомнила, что он разряжен еще со вчерашнего утра.
Поставив телефон на зарядку, я закрыла окно, чтобы духота не поступала, и села на кровать. Облокотившись на колени, я подперла ладонями подбородок. Выходить из комнаты не хотелось. Надо было как-то разузнать обстановку: ушел Сан Саныч или еще нет. Он приезжал к нам всего два раза в месяц – в дни обязательных медицинских осмотров бабки. Я сразу сказала, что не буду всем этим заниматься. И не соглашалась, как бы Сан Саныч ни заливал мне о том, что мне водить бабку по врачам сподручнее, ведь мы живем вместе. Легко ему – всего пару раз сходит с ней ко врачам, а так все время в собственном доме с женой. А все остальное – уколы и бабкины капризы – терпеть мне.
Просидев на кровати лишь минуту, я покинула комнату, гонимая нуждой. В квартире было тихо. Но радоваться я не спешила. Может, он просто затаился?
Тем не менее все свои дела я провернула тихо, стараясь даже воду из стакана пить беззвучно. Затем я вернулась в свою комнату, взяла инсулин, и снова двинулась на кухню. Там я расставила лекарства, взяла одноразовый шприц, и пошла в комнату бабки.
Едва я открыла дверь, на меня дохнуло чем-то кисловатым. Такой запах есть только в жилищах стариков. Хотя он был не материальным, боли причинял столько же, сколько удар в солнечное сплетение. Бабку я не любила. Но из всех в мире – меньше всего. Как бы там ни было, она старалась ради меня и Сан Саныча. А ошибки все допускают.
Как закостенелому разуму бабки принять то, что детей бить нельзя? Я ей это прощала. Сейчас ее удары были совсем слабыми. Это меня даже расстраивало. Чем слабее бьет – тем ближе к ней смерть. Я чувствовала ее на пороге комнаты, отчего неосознанно разогнала рукой воздух, словно отгоняя ее.
Смерть ушла. Надолго ли? Странно, что я не чувствовала ее позавчерашней ночью. Наверное, смерть заранее знает, умрешь ты сегодня или попозже. И вызвать ее своим желанием – невозможно.
– Доброе утро! – сказала я слишком бодро.
Бабка полулежала на кровати, опираясь спиной на ворох подушек. Она была в халатике в цветочек, задравшемся до колен, так что хорошо видны были ее бледные, венозные ноги. Как и всегда, на бабке были очки с толстенными линзами в такой грубой оправе, что не сразу ясно было, она спит или ее глаза открыты.
Я успела подойти к кровати и распаковать шприц, как поняла две вещи. Первое, бабка еще спит. Второе, Сан Саныч дожидается меня в кресле с разодранной на подлокотниках обивкой, которое стояло в углу комнаты. Он словно специально прятался. Я не увидела его сразу, как зашла, поэтому вздрогнула от страха, и выронила шприц. Благо, он упал на простыню, а не на пол, и не пришлось идти за новым.
– Где ты была, маленькая шлюха? – спросил Сан Саныч.
Подняв шприц, я медленно обернулась. С каждым разом, как я видела его, Сан Саныч выглядел все хуже и хуже. Еще пара лет, и он станет похожим на старого деда не только бесконечным недовольством и брюзжанием, но и внешностью. Он старше меня всего на семь лет, но выглядит на пятьдесят. Ведет себя также: кроме своей жены не хочет никого знать.
Сан Саныч сидел, закинув нога на ногу. Мне не нравилось, как самодовольно он улыбался.
– Полегче в выражениях, – сказала я, опуская глаза.
Я почти никогда не отводила взгляд первой. Но с Сан Санычем редко побеждала в гляделки. Взгляд его пытливых глаз, темно-зеленых, как торфяное болото, подавлял меня. Я знала, что у меня глаза такие же. И все моего взгляда боялись так же, как я – взгляда Сан Саныча.
Я занялась инсулином, чтобы казалось, будто я не просто так глаза опустила, а делом занялась.
– Разве я что-то не то сказал? – сказал Сан Саныч. – Совесть есть? Бабка умирает, а ты шляешься.
Он растягивал слова, говорил медленно, словно все его изречения были такими мудрыми, что скажи он их быстро – никто ничего не поймет. Меня эта манера бесила. Но если скажу об этом, он станет разговаривать еще протяжнее.
Я молчала. Чувствовала, как вскипаю, но молчала. Под конец речи Сан Саныча я разбудила бабку. Это было тяжелее, чем я думала, ведь мне казалось, что она дремлет, а не крепко спит.
– Ты где была? – сказала она, едва открыла глаза.
Наверное, хотела поругать, но ее голос был совсем не грозным.
– Дома, ба, – сказала я, устанавливая шприц.
– Я тебя звала.
– Да? – сказала я, даже не пытаясь звучать правдоподобно. – Я не слышала.
Не стоило лишний раз ее волновать. Поэтому я лгала, даже не раскаиваясь.
Бабка молчала, а я надела новую иглу. Затем выпустила воздух, и сказала бабке переворачиваться. Она делала это медленно, прямо как Сан Саныч слова произносил. Так что у меня было время глянуть на него.
– Где деньги? – сказал он.
Я отсалютовала ему иглой со шприцом. Я много потратила на лекарства. Много, но не все, разумеется.
– Это все?
– Меня уволили.
Сан Саныч хохотнул, словно это была хорошая новость.
– И что же ты наделала? Опять кого-то послала?
Я молчала. Потом поняла, что бабка перестала кряхтеть. Я обернулась и увидела, что она готова к уколу. Тогда я задрала ее халат, стянула до бедер трусы, и защипнула кожу пальцам. Я так часто делала ей уколы, что мои действия были механическими. Раньше я переживала из-за всего: что колю не под сорок пять градусов, а, например, под шестьдесят. Но со временем синяки от уколов не появлялись, бабка не шипела от боли, и я успокоилась.
– И что же ты теперь будешь делать? Боюсь, тебе остается лишь блядовать.
Моя рука дрогнула, отчего бабка ойкнула.
– Закрой рот, Сан Саныч, – спокойно сказала я, хотя внутри все клекотало.
– Я просил меня так не называть, – мигом отозвался он тоном школьного задиры.
– Не могу иначе.
Сан Саныч хоть и было его настоящим именем, в моих устах звучало как унизительное прозвище. Слишком официально звучало, и потому бесило его.
Я еще немного подержала шприц, а затем достала его и сразу сняла иглу.
– Все, ба, готово. Иди кушай.
Бабка не поблагодарила меня за укол. Сказала, что больно было. Я пробормотала неискренние извинения и помогла ей подняться. Затем бабка, шаркая тапками, вышла из комнаты. Мы с Сан Санычем остались одни.
– Я в последний раз прихожу к вам, – сказал он, как только дверь закрылась.
– Слава тебе, господи! – воскликнула я, и вправду радуясь. – С чего это мне такое счастье привалило?