Анастасия Московская – Небо берется силой (страница 5)

Он сидел в кресле «Барселона» из своей же коллекции, одетый в идеально отглаженный костюм от Brioni. Перед ним на пьедестале стояла небольшая скульптура – абстрактная бронза, изображавшая, по мнению искусствоведов, «парящий дух». Рука Шилова была протянута к скульптуре, пальцы почти касались её. Поза была естественной, как будто коллекционер заснул, созерцая любимый экспонат.

Если бы не два факта.

Первый: скульптура была не бронзовой. Она была отлита из чая. Крепкого, холодного, заваренного до черноты. Из неё тонкой струйкой вытекала жидкость, капала на белый мраморный пол, образуя медленно растущую лужу.

Второй: глаза Шилова были осторожно, хирургически извлечены. На их месте лежали два идеально отшлифованных черных камня – обсидиана. Они сверкали в свете софитов, как слепые, всевидящие зрачки.

Оперативники стояли по периметру, ошеломлённые. Это была не сцена преступления. Это была выставка одного экспоната под названием «Смерть коллекционера». Искусство, поглотившее своего творца.

Веда вошла и остановилась на пороге. Её взгляд мгновенно просканировал композицию, пропустив через фильтр логики Зодчего. Грех. Метафора. Символ.

– Шилов, – тихо сказал Штерн ей на ухо, листая отчёт на планшете. – Скупал авангард по дешёвке у нищих художников, а потом продавал втридорога за рубеж, обогащаясь на чужом таланте. Ходили слухи, что он специально создавал искусственный ажиотаж, скупал всё творчество перспективного автора, а потом, если тот «не выстреливал», уничтожал работы, чтобы поддерживать цену на оставшиеся. Несколько судебных исков о мошенничестве – все прекращены. Мастер создания искусственной ценности из ничего.

– Из ничего, – повторила Веда, подходя ближе. – И его убийство… это пародия на его же методы.

Она обошла композицию. Чай. Черный, как обсидиан в глазницах. Чайная скульптура – искусство, которое тает, утекает, не оставляя следа. Фальшивая ценность. Глаза-камни – слепота к истинной ценности, замена живого взгляда на холодный, мертвый блеск коллекционного предмета. Он сидит в кресле дизайнерском, в окружении созданного им же мира иллюзий, и «созерцает» своё главное приобретение – собственную, стилизованную под арт смерть.

Это было изощрённо. Это было цинично. Это было… ядовито остроумно. И абсолютно бесчеловечно.

– Он был отравлен, – сказал судебный эксперт, подходя к ним. – Что-то быстрое и безболезненное, введено, скорее всего, инъекционно. Затем… оформлено. Глаза извлечены с невероятной аккуратностью. Ни лишних разрезов, ни крови. Как будто работал гениальный таксидермист.

– Или скульптор, – пробормотала Веда.

Она знала, что должна сделать. Прикоснуться. Прочесть. Но её тело сопротивлялось. После «эха» Лема с его двойным дном, она боялась, что в этот раз Зодчий вложит в умирающее сознание ещё более чёткий, ещё более личный месседж. И она была права.

На стене за креслом, прямо над потекшей чайной скульптурой, кто-то нарисовал тонкой кистью, используя ту же чайную заварку как чернила, символ: перевёрнутую пирамиду, под ней – латинскую букву «S».

«S». Scientia? Наука? Или… Secunda? Вторая?

Второй камень. Второй аргумент.

Она надела перчатки, подошла к креслу. Застыла на мгновение, глядя на каменные глаза. Они смотрели в никуда, но, казалось, видели всё. Она положила ладонь на холодный лоб Шилова.

Эхо пришло мгновенно, обрушившись не образом, а ощущением.

ВКУС ПЕПЛА.

И за ним, как сквозь туман, снова чужой, наложенный шепот, тихий и безоценочный:

«Цена красоты – слепота. Согласен ли ты, Читатель, с оценкой?»

Веда отпрянула, потирая переносицу, как будто пытаясь стереть этот пепельный привкус с языка. Это был не вопрос жертвы. Это был вопрос о справедливости наказания. Зодчий не просто констатировал грех (создание ложных ценностей). Он спрашивал: адекватно ли наказание (ослепление, растворение)? Достаточно ли поэтично соразмерно?

Он не сомневался в своей правоте казнить. Он сомневался в эстетической корректности своей работы. И он спрашивал об этом её, как ценителя.

Она отвернулась от тела, чувствуя, как её тошнит уже не от смерти, а от этой чудовищной, извращённой игры в высший суд, где она была то ли присяжной, то ли экспонатом.

– Что? – тихо спросил Штерн.

– Он… он спрашивает моё мнение, – выдавила Веда. – О художественной ценности сделанного. Как будто я – критик на его персональной выставке.

Штерн сжал кулаки, костяшки побелели.

– Это уже не охота на маньяка. Это… дуэль. С тобой.

– Нет, – она покачала головой, глядя на символ перевёрнутой пирамиды. – Это не дуэль. Это экзамен. Он проверяет, понимаю ли я его язык. Смогу ли я стать… достойным собеседником. Чтобы в финале мы могли обсудить главное: достойно ли человечество спасения. Или его нужно аккуратно, красиво… ликвидировать, как несостоявшийся арт-объект.

Она посмотрела на Штерна, и в её глазах он увидел не страх, а нечто более страшное – пробудившийся, ненасытный, ледяной интерес гения к гению.

– Он строит теодицею, Егор. Оправдание Бога за зло в мире. Только в его версии Бог – это он. А зло – это всё человечество. И мне предстоит найти контраргументы. Не чтобы остановить его. Чтобы… переубедить. Или проиграть всё.

В зале галереи, среди немых свидетелей-картин, пахло чаем, смертью и надвигающимся апокалипсисом, упакованным в безупречную эстетическую форму.

Второй камень был положен. Фундамент рос. И Веда Корвина поняла, что стоит на нём не как следователь, а как первый и последний апелляционный судья в процессе, где обвиняемый был одновременно и судьёй, и палачом, и… в глубине души, быть может, самым отчаянным искомым спасения.

ГЛАВА 4: ТЕЗИС, АНТИТЕЗИС

1.

Кабинет Веды теперь напоминал штаб-квартиру в осаждённой крепости, где осаждающим был один невидимый архитектор, а обороняющимися – два человека, пытающихся понять язык, на котором ведётся атака. К фотографиям первых двух «построек» добавились третьи: Шилов в кресле с каменными глазами. Меж ними протянуты нити, скреплённые канцелярскими кнопками, образующие зловещий, не до конца понятый узор.

Веда стояла перед этим полотном, скрестив руки. Она не спала больше суток, но усталость была далёким, почти абстрактным понятием, как погода на другой планете. Её сознание работало на оборотах, которые раньше казались невозможными, выжигая всё лишнее: потребность в еде, сне, простых человеческих эмоциях. Остался только хладнокровный анализ и та тихая, растущая паника, что пряталась где-то в основании черепа.

– Два аргумента, – говорила она вслух, больше для себя, чем для Штерна, который пил свой третий стакан крепчайшего чая у окна. – Лем. Грех: осквернение чистоты (детей, идеала). Наказание: разоблачение через геометрическую чистоту, выставление гнили на видное место. Шилов. Грех: создание ложной ценности, слепота к истинному искусству. Наказание: ослепление, демонстрация иллюзорности его мира (таящаяся скульптура). Оба – грехи против истины. Против объективной реальности добра и красоты. Зодчий карает не за жестокость, не за алчность сами по себе. Он карает за миметическое насилие – за подмену, за фальшивку, за искажение замысла.

– Замысла? – переспросил Штерн, ставя стакан с глухим стуком.

– Да. Он ведёт себя как разгневанный творец, чьё творение начало самовольно перевирать исходный код. Лем извратил милосердие. Шилов – творчество. Они не просто совершили зло. Они испортили идею.

– Значит, следующей будет жертва, извратившая какую-то другую «идею»? – Штерн подошёл к стене, вглядываясь в схемы. – Справедливость? Любовь? Знание?

– Знание, – мгновенно ответила Веда. – Это самая логичная категория. Лем – милосердие. Шилов – красота. Следующее – истина. Логично, системно. Триада. Но… – она замолчала, её взгляд затуманился.

– Но что?

– Но это слишком просто. Для него. Он мыслит не линейно. Он мыслит… диалектически. Тезиc (Лем – разложение добра), антитезис (Шилов – разложение красоты). Синтез должен быть… – она сжала виски пальцами, пытаясь выжать из перегретого мозга мысль. – Он не просто продолжит ряд. Он его усложнит. Он бросит вызов не только жертве. Он бросит вызов мне. Спросит о чём-то, с чем я не смогу согласиться, следуя его же логике.

Телефон на столе Штерна завибрировал. Он взглянул на экран, и лицо его исказилось гримасой чего-то среднего между усталостью и яростью.

– Оперативники по наводке проверяли возможных «исказителей истины» – учёных, плагиаторов, лже-пророков. Ничего. Тишина. Он замолчал. Или…

– Или мы смотрим не туда, – закончила Веда. Её собственный телефон лежал молча. Ни новых тел. Ни намёков. Эта пауза была мучительнее любого звонка. Зодчий давал ей время. Время думать, бояться, догадываться. Это тоже часть его метода – выдерживание темпа, управление вниманием.

– Может, он закончил? – рискнул предположить Штерн, но в его голосе не было веры.

Веда лишь покачала головой, глядя на символ перевёрнутой пирамиды под фотографией Шилова.

– Он только начал. Он ждёт моей реакции. Оценки. Он… проверяет, достойна ли я быть его оппонентом.

Она оторвалась от стены, подошла к столу, где лежала распечатка древней гравюры: «Melencolia I» Дюрера. Её навязчиво преследовал этот образ последние часы – фигура гения, погружённого в мрачное размышление среди символов знания и ремесла, неспособного их использовать.