Анастасия Московская – Небо берется силой (страница 4)

Он строил. Из смерти, лжи и откровений.

И он только что официально пригласил ее на стройплощадку в качестве главного критика.

Где-то вдали завыла сирена еще одной машины. Мир снова обрел звук. Но для Веды Корвиной он уже никогда не будет прежним. Первый камень нового Неба, высеченный из человеческой плоти, был положен. И на нем было выбито ее имя.

ГЛАВА 3: ФУНДАМЕНТ ИЗ ЛЖИ

1.

Рассвет застал Веду в её кабинете, но не за кофе и отчётами. Стену перед её столом теперь оккупировали фотографии. Снимки ротонды с разных ракурсов, крупные планы геометрических линий на стенах, тело Лема, снятое как скульптура, каждый трос, каждый узел. В центре – фотография раскрытой книги Витрувия с роковой надписью на полях. Рядом, на отдельном листе, выведено её чётким, без эмоций почерком: «Читатель Эха».

Она сидела, уставившись в эту композицию, но видела не её. Она видела схему. Её разум, воспитанный на анатомических атласах и логических цепочках, отчаянно пытался натянуть знакомую сетку координат на это безумие. Это не срабатывало.

Был убийца (или убийцы). Была жертва. Было орудие (сложная система тросов, лебёдок, которые ещё предстояло найти). Была цель. Вот здесь её логика спотыкалась. Цель обычного убийцы: устранить, отомстить, получить выгоду. Цель Зодчего была… коммуникация. Он убивал, чтобы сказать. Ей.

Дверь кабинета открылась без стука. Вошёл Штерн, неся с собой запах морозного утра, сигарет и тяжёлой, неотложенной бумажной работы. Он посмотрел на стену, медленно свистнул.

– Похоже на студию сумасшедшего художника.

– Это и есть студия, – голос Веды звучал хрипло от бессонницы. – Художник – неизвестен. Холст – место преступления. Краски – смерть и символы. А мы – зрители на приватной выставке.

– Зрители? – Штерн пододвинул стул, сел, раздавив хруст усталости в суставах. – Мне кажется, мы больше похожи на следующих натурщиков. Что ты видела, Корвина? Вчера. Когда коснулась его.

Он смотрел на неё прямо, без уловок. Он знал, что спрашивает не о физических данных. Он спрашивал о её тайне. И она понимала, что дальше молчать нельзя. Зодчик сделал её соучастницей, вытащив её дар на свет. Теперь ей нужен был Штерн. Как якорь. Как переводчик с языка безумия на язык протоколов.

Она откинулась на спинку кресла, закрыла глаза на секунду.

– Он… не просто умер. В последний момент он испытал не панику. Он испытывал… очищение. Его последняя мысль была: «Все дети должны быть чистыми. Я стер грязь».

Штерн замер, переваривая. Не спросил «как ты узнала?». Принял как данность.

– «Стер грязь»… Это как признание? Он кого-то убил? Детей?

– Нет, – Веда открыла глаза, и в них горел холодный, аналитический огонь. – Это не звучало как вина. Это звучало как… оправдание. Как миссия. Он что-то сделал, что, по его мнению, было благом. Очищением.

– И наш художник убил его за это «очищение».

– Не просто убил. Он выставил это на обозрение. Геометрия, архитектурный трактат… Это суд. Публичный, но для узкой аудитории. Для тех, кто поймёт язык.

Штерн достал из внутреннего кармана потрёпанную папку, положил на стол.

– Наш «благодетель». Аркадий Лем. Фонд «Новое детство». Собирал миллионы. Строил паллиативные центры, спонсировал операции. Икона. Но…

– Но?

– Но есть нюансы. Три года назад фонд участвовал в программе «Зарубежное лечение». Отправляли детей с редкими диагнозами в частные клиники Швейцарии и Германии. Дорого. Очень. Шестеро детей умерли там, не дождавшись операций. Официально – не совместимые с жизнью осложнения. Неофициально… – Штерн перевернул страницу. – Есть сведения от одного бывшего бухгалтера, который сбежал в Прибалтику. Он утверждает, что деньги на лечение уходили в офшоры, а дети получали минимум, необходимый для пиара. Их везли умирать за границу, потому что там проще списать смерть на «объективные причины». А разница в суммах оседала в карманах.

– «Я стер грязь», – тихо повторила Веда. – Он мог считать этих детей… грязью? Ошибками? Несовершенным материалом, который нужно было… утилизировать? И брать за это деньги.

– Получается, наш художник – мститель? Робин Гуд, карающий коррумпированных филантропов?

Веда медленно покачала головой, глядя на надпись «Читатель Эха».

– Нет, Егор. Мститель оставляет труп в подворотне с ножом в горле. Или подбрасывает компромат в СМИ. Здесь… здесь другая мотивация. Он не мстит. Он доказывает. Он строит аргумент. Лем был первым «камнем». Он был… тезисом.

Она встала, подошла к стене, ткнула пальцем в фотографию геометрических линий.

– Это не просто рисунок. Это – схема приговора. Точки схода линий – ключевые точки на теле: сердце, горло, солнечное сплетение. Он не просто повесил его. Он поместил его в центр логической конструкции. Как насекомое в энтомологическую коллекцию, на булавку. С подписью.

Штерн смотрел на неё, и в его глазах медленно росло понимание, смешанное с леденящим ужасом.

– Ты говоришь, как будто он… инженер. Или священник.

– И то, и другое, – прошептала Веда. – Он инженер душ. И священник в церкви своего безумия. И он… – её голос сорвался, – он пригласил меня на службу. Как единственного прихожанина, который может услышать проповедь.

В кабинете повисла тяжёлая, звонкая тишина. Штерн первым её нарушил.

– Хорошо. Допустим. Он строит «аргументы» из трупов. Зачем?

– Чтобы что-то доказать.

– Кому? Тебе?

Веда обернулась к нему. На её лице была та же пустота, что и в морге после «эха» с тюльпанами, но теперь в ней читалась не растерянность, а страшная, бездонная ясность.

– Нет, Егор. Не мне. Он использует меня как… как переводчика. Как рупор. Он доказывает что-то кому-то ещё. Тому, кто, по его мнению, должен вынести окончательный вердикт. Богу? Мирозданию? Самому человечеству? Я не знаю. Но я знаю, что для него смерть Лема – не конец. Это первая фраза в длинном трактате. Будет следующий. И следующий.

Она снова села, схватила ручку, начала набрасывать на чистом листе.

– Нам нужно опередить его. Не искать личность. Искать логику. Паттерн. Если Лем – «камень» в фундаменте чего-то, значит, нужны другие «камни». Кого он выберет? Не случайных людей. Грешников. Но не явных. Скрытых. Тайных. Таких, чей грех красиво, иносказательно ложится в его «архитектурную» метафору. Лем – лицемер, прятавший алчность под маской благотворительности. Его грех – ложь, осквернение идеала чистоты (детей). Метод убийства – выставление напоказ, разбор на составляющие (чертёж, подвешивание). Следующая жертва… её грех должен быть иным. Но соответствовать некой… категории.

Она писала, строя таблицу:

ГРЕХ (скрытый) | МЕТАФОРА (форма убийства) | ЦИТАТА/СИМВОЛ

Лицемерие, осквернение чистоты | Разоблачение через выставление, геометрию | Витрувий, архитектура

– Ты составляешь психологический портрет, – тихо сказал Штерн.

– Нет, – она не подняла головы. – Я составляю богословский трактат с точки зрения маньяка. Я пытаюсь думать, как он. Чтобы понять, кого он назовёт следующим святым грешником в своём мартирологе.

Штерн помолчал, разглядывая её записи, фотографии линий на стене, книгу Витрувия.

– У него же должна быть какая-то кличка в деле. Для оперативников. «Маньяк-архитектор»? «Геометр»? Чёрт, даже «Витрувий» звучит…

– Нет, – перебила его Веда, и её голос прозвучал с новой, леденящей определённостью. – Не Витрувий. Витрувий – это его ссылка, его источник. Он не цитирует. Он строит. Из греха, плоти и смысла. Он возводит структуры. – Она ткнула пальцем в фотографию чертежа на стене ротонды. – Это не рисунок сумасшедшего. Это план. Проект. Каждая смерть – не просто убийство. Это уложенный по всем правилам искусства камень в здание, которое он возводит. Он не маньяк. Он – Зодчий.

Слово повисло в воздухе тяжёлым, звенящим колоколом. Зодчий. Оно вбирало в себя всё: и архитектурные отсылки, и методологичную жестокость, и претензию на созидание, и беспощадность творца к материалу.

Штерн усмехнулся беззвучно, кивнул.

– Зодчий. Да. Будет ему имя. Теперь скажи мне, Зодчий, кого ты заложишь следующим в свою стену?

Телефон Штерна взорвался трелью. Он вздрогнул, взял трубку, выслушал. Лицо его стало каменным.

– Ещё одно, – сказал он, опуская телефон. – Нашли. На сей раз в частной картинной галерее в центре. Владелец. И снова… «необычно». Тебя ждут.

Веда медленно подняла глаза. В них не было удивления. Было лишь холодное, безжалостное подтверждение.

– Второй камень, – прошептала она. – Он не ждёт. Он диктует темп. Идём. По дороге дай мне всё, что есть на владельца галереи. Всё. От налогов до вкуса в искусстве.

Они вышли в коридор. Стены её кабинета, усеянные фотографиями первого «камня», остались позади как карта уже пройденной, но не понятой до конца территории. Впереди был новый лабиринт, и Веда знала – с каждым шагом вглубь, с каждым прочитанным «эхом», она будет всё меньше собой и всё больше – тем, кем он хочет её видеть: Читателем. Судьёй. Соавтором.

И это пугало её куда больше, чем любой труп.

2.

Галерея «Белый куб» находилась в отреставрированном особняке XIX века. Снаружи – строгий классицизм, кованая решётка, видеокамеры. Внутри – царство современного искусства: минимализм, инсталляции, видео-арт. И смерть, вписавшая себя в этот контекст с леденящей иронией.

Тело обнаружила уборщица. Владелец галереи, Марк Шилов, известный меценат и коллекционер, лежал в центре главного зала. Он не был повешен, расчленён или искалечен. Он был… инкорпорирован. Встроен.