Анастасия Московская – Небо берется силой (страница 2)

Квартира была слепком жизни, резко обрубленной на полуслове. На кухонном столе – две тарелки, остатки яичницы, хлебные крошки. На одной из тарелок – отпечаток губной помады. Неяркой, телесного цвета. На подоконнике – чахлый кактус в пластиковом горшке. Напротив телевизора – единственное кресло, просевшее посередине, с вытертой до дыр тканью на подлокотниках. Человек жил один. Но сегодня у него был гость.

– Ну что, профессор, вас ждать до вечера? – раздался рядом низкий, хрипловатый от постоянного недосыпа голос.

Егор Штерн. Он подошел неслышно, как большой кот, заняв позицию у ее плеча. От него пахло морозным воздухом с улицы, дешевым одеколоном и едва уловимым, но стойким запахом оружейной смазки. Веда не повернула головы.

– Двое, – сказала она. – Хозяин. Мужчина, за пятьдесят, сидячий образ жизни, недавно поел. И гость. Женщина. Знакомая, близкая. Возможно, родственница. Не жена.

– Почему? – Штерн достал блокнот. Он давно перестал удивляться ее стартовым выводам.

– Две тарелки. Готовил он – мужчины, живущие одни, редко подают еду на отдельных тарелках для гостей, если это не особый случай. Подал бы в сковороде. Значит, готовили вместе. Уверенность, близость. Помада на тарелке – небрежность, которая говорит о непринужденности, о чувстве «как дома». Но помада не его. И нет следов женской косметики в ванной – я заглянула. Значит, не живет здесь. Родственница. Сестра, вероятно.

– Убийца?

– Вы меня спрашиваете или проверяете? – наконец, она скользнула к нему взглядом. В его карих глазах стояла привычная усталая усмешка.

– И то, и другое.

– Не убийца. Жертва. Там, – Веда кивнула в сторону узкого коридора, откуда и тянуло тем самым запахом. – Лежит на полу в прихожей. Удар сзади, тяжелым тупым предметом по основанию черепа. Скорее всего, убийство не планировалось. Ссора. Вспышка. Орудие, вероятно, тут же, выброшено в аффекте.

Штерн кивнул, делая пометку. Он уже знал – через пять минут, когда она закончит осмотр, все окажется именно так. Это и бесило, и восхищало его одновременно.

– Ладно, идем смотреть на вашу жертву, – он посторонился, пропуская ее вперед.

2.

Тело лежало лицом вниз на дешевом синтетическом коврике с выцветшим орнаментом. Мужчина, лет пятидесяти пяти, в поношенных спортивных штанах и майке. На затылке – один точный, страшный удар. Кость проломлена, осколки вонзились в мозг. Смерть мгновенная. Кровь запеклась темным, почти черным ореолом на сером ворсе.

Веда присела на корточки, не касаясь. Ее глаза фиксировали детали. Положение рук – раскинуты, ладони раскрыты. Не защищался. Был повернут к убийце спиной. Отвернулся. Возможно, уходил, хлопнув дверью. И получил удар в спину. В буквальном и переносном смысле.

– Вывозите, – бросила она через плечо санитарам, поджидавшим с носилками в дверях. Потом посмотрела на Штерна. – Ищите женщину. Родную сестру. Она в шоке, на ней будут следы крови, вероятно, она еще где-то рядом. Орудие – тяжелая стеклянная пепельница в форме лошади. Брошена в мусорный бак у подъезда. Вы найдете на ней его волосы, ее отпечатки и скол от удара.

Она поднялась, снимая перчатки. Дело было ясным, как слеза. Грустным, бытовым, обыденным. Именно такие дела она ненавидела больше всего. В них не было загадки, только человеческая грязь, выплеснувшаяся наружу. Они оставляли после себя не интеллектуальную неудовлетворенность, а тяжелый, давящий осадок бессмысленности.

В морге, над этим же телом, она совершит необходимые формальности. Но главное она уже знала. Теперь нужно было «услышать» конец, поставить точку. Закрыть файл.

– Кофе? – Штерн протянул ей термокружку, когда они вышли на лестничную клетку, пахнущую кошачьей мочой и пылью.

Она взяла, кивнула. Горячая горечь обожгла язык, но это было лучше, чем привкус чужой смерти, который всегда оставался на губах.

– Спасибо.

– Всегда пожалуйста. Вы сегодня… мягче что ли.

– Это комплимент? – она приподняла бровь.

– Наблюдение. Обычно после таких «семейных разборок» вы язвите вдвое сильнее.

Веда сделала еще глоток, смотря в грязное окно на противоположную стену такого же унылого дома.

– Сестра. Ссора из-за денег, скорее всего. Он что-то обещал и не отдал. Она пришла выяснять. Он, как всегда, отмахнулся, повернулся уходить… а у нее в руках была эта дурацкая пепельница, подарок какого-нибудь племянника… И она ударила. Один раз. Больше не надо было. Она даже не поняла сначала, что натворила.

– Жалко ее?

– Нет, – ответила Веда слишком быстро и чуть смягчила тон. – Мне жаль… архитектуру. Вот этот удар. Он совершенен в своей уродливости. Идеальное совпадение импульса ярости, траектории, силы и точки приложения. Шедевр глупости. Такое не повторить, даже если пытаться. Это как… случайно написать гениальную строчку, не умея складывать буквы.

Штерн молча смотрел на нее, пережевывая ее слова. Потом усмехнулся, но беззвучно.

– Когда ты так говоришь, Корвина, мне становится не по себе.

– Это потому что вы смотрите на последствия, – она отдала ему кружку. – А я вижу процесс. Чистую физику падения. Гравитацию порока.

Она пошла вниз по лестнице, оставляя его с ее «гравитацией порока». Ей нужно было в морг. Закончить начатое.

3.

Морг был ее храмом, лабораторией, крепостью и клеткой одновременно. Здесь царил ее порядок. Холод, яркий белый свет, тишина, нарушаемая только гудением приборов. Тело мужчины с проломленным черепом уже лежало на столе, подготовленное лаборантом.

Веда омыла руки, долго и тщательно, почти до локтей, хотя на ней еще был халат. Надела новые перчатки. Взяла скальпель. Ритуал начинался.

Она работала молча, с хирургической, лишенной всякой сентиментальности точностью. Вскрытие подтвердило все: мгновенная смерть, массивное кровоизлияние, осколки кости в стволе мозга. Она диктовала лаборанту сухие, отточенные фразы, заполняя бланк отчета. Это была рутина. Машинальная, почти скучная.

Оставался последний шаг. Закрыть петлю. Коснуться и услышать эхо.

Она отложила инструменты, положила ладонь на холодное, неподвижное плечо покойного. Закрыла глаза. Отключила слух, зрение, обоняние. Настроилась на тот едва уловимый резонанс, который оставляла после себя угасшая нейронная сеть. Ожидала обрывка. «Сестра…» или «деньги…» или просто «ой».

Эхо пришло.

Но оно было не обрывком. Оно было… картиной.

Желтые тюльпаны на синей скатерти.

Яркий, сочный, почти болезненно четкий образ. Не связанный ни с болью, ни со страхом. Скорее… с ностальгией. С чем-то безвозвратно утраченным.

И голос. Женский, молодой, смеющийся:

«С днем рождения, братик! Вырастут – станут красными!»

Веда резко открыла глаза и отдернула руку, как от огня. Сердце колотилось где-то в горле. Это было неправильно.

Эхо – это всегда о мгновении смерти. Оно примитивно, животно, стерто болью. Это не воспоминание. Не цельный, сложный образ из прошлого. И уж тем более не чужой голос. Она слышала последнюю мысль умирающего, а не его сестры.

Она стояла, опершись о стол, пытаясь отдышаться. Лаборант смотрел на нее с вопрошающим испугом.

– Доктор Корвина? Вам плохо?

– Нет, – она сглотнула. – Просто… устала. Голова. Закройте, пожалуйста. Я закончила.

Она вышла из процедурной в свой крошечный кабинет, заперла дверь. Села за стол, уставившись в стену, где висела старая схема человеческого мозга. Ее собственный мозг сейчас отчаянно пытался найти рациональное объяснение.

Стресс. Профессиональное выгорание. Ее способность – это всего лишь гипертрофированная эмпатия, подкрепленная знаниями, не более. Иногда она дает сбои. Проецирует. Сегодня она знала о сестре, о ссоре… ее подсознание могло достроить картину. Да, именно так.

Но почему тюльпаны? Почему синяя скатерть? Откуда эта неестественная, фотографическая четкость?

Она потянулась к нижнему ящику стола, вытащила толстую, затертую папку. Свои старые записи. Наблюдения за «эхом» за все годы. Она листала страницы, ища аномалии, но их не было. Всегда – обрывки. Всегда – просто. «Мама». «Больно». «Темно».

Дрожь, мелкая и противная, пробежала по спине. Это был первый камень, выпавший из стены ее реальности. Маленький. Но стена уже не была прежней.

За окном сгущались сумерки. Веда не включала свет. Она сидела в темноте, и перед ее внутренним взором, снова и снова, расстилалась та самая синяя скатерть, и на ней горели, как маленькие солнца, желтые тюльпаны. Предсмертный подарок, которого не было.

А где-то в городе, в заброшенной типографии, уже остывало другое тело. И на стене в морге, под косым светом, ждало послание, написанное для нее. Но она еще не знала об этом. Ее мир пока что треснул лишь по одному, тонкому шву.

ГЛАВА 2: ПЕРВЫЙ ШЕПОТ КАМНЯ

1.

Тишина в кабинете Веды после полуночи была иного качества. Она не глушила звуки, а преломляла их. Гул холодильников превращался в басовый гул океана за бортом подводной лодки. Скрип колес уборщицы в коридоре – в скрежет корабельных снастей. Веда сидела в коконе света от настольной лампы, разбирая папку с «эхом».

Она выписала на чистый лист все аномалии за десять лет. Их было три.

Мальчик, задавленный лифтом. Эхо: «Белый кролик убегает в темную нору». Спустя неделю нашли его дневник с рисунком именно такого кролика на последней странице. Совпадение.

Женщина, отравленная угарным газом. Эхо: «Фиолетовый аккорд». У нее был диагноз «синестезия». Совпадение.