Анастасия Московская – Кнопка «Согласен» (страница 4)
– Вы пришли меня спасти?
– Я пришел предложить сделку.
– Какую?
– Вы прекращаете расследование. Я гарантирую, что четвертого убийства не будет.
– А если не прекращу?
Он снова улыбнулся. Та же улыбка.
– Тогда вы увидите узор вблизи. Своей кровью.
– Можете идти, – сказала она.
Он не двинулся.
– Екатерина Сергеевна, вы умная женщина. Я читал ваши статьи в «Юридическом вестнике». Вы считаете, что мир устроен логично, что у каждого преступления есть мотив и исполнитель. Вы ошибаетесь. Есть преступления, которые длятся столетиями. И есть люди, которые в них участвуют, даже не зная об этом.
– Вы говорите о реинкарнации?
– Я говорю о памяти. О том, что некоторые вещи нельзя забыть. Даже если сменить тело.
Она встала.
– Уходите. Иначе я позову городового.
Он поклонился. Развернулся. У порога остановился.
– У вас есть три дня, Екатерина Сергеевна. Через три дня я приду за вами. И тогда вы увидите, что я не лгал.
Он вышел.
Она осталась стоять. В руке она сжимала перо. Чернила капали на стол, на дело, на бечевку.
Она знала, что не прекратит расследование.
И она знала, что он вернется.
Ася открыла глаза.
Она сидела в фургоне. Дениса не было – он ушел сдавать инвентарь. Часы показывали 15:10.
Она провела рукой по лицу. Щеки были сухими. Она не плакала. Она никогда не плакала после таких воспоминаний. Она их просто… принимала.
Екатерина Сергеевна.
Теперь у неё было имя. И фамилия – Воронина. И год – 1902.
И мужчина. Андрей Тихонович.
Она открыла заметки и написала сто сорок шестую запись:
«1902 год. Меня звали Екатерина Сергеевна Воронина. Следователь. Вела дело о трех убийствах, связанных с зеркалами. Мужчина по имени Андрей Тихонович предложил сделку. Я отказалась. Через три дня он вернулся. Я не помню, что было дальше. Но я помню осколок зеркала в руке. Я помню кровь. Я помню, что не боялась.»
Она посмотрела на экран. Потом добавила:
«Сегодня 19:00. Кафе на месте дома, где я жила в 1902 году. Меня пригласил человек, который знает, что я была на том объекте. Имя Андрей Тихонович? Совпадение? Нет.»
Она убрала телефон.
Настало время готовиться к встрече.
4.
Ася вышла из фургона в 15:30.
Солнце стояло низко, но всё еще слепило. Она прищурилась, автоматически отмечая угол падения лучей – 37 градусов, середина марта, 2026 год. Через три недели начнется апрель, и свет будет падать иначе. Она помнила, как менялся свет каждый день последних десяти лет. Могла бы восстановить график с точностью до минуты.
Не нужно было. Но она помнила.
Она прошла к стоянке, где оставила свою машину – старый «Хонда CR-V», 2019 года, серый металлик. Не новая, но надежная. Она помнила каждую царапину на кузове. Семь царапин. Первая появилась через три месяца после покупки, когда она неудачно припарковалась у гипермаркета. Она помнила, какой была погода, что купила, даже помнила лицо мужчины, который смотрел, как она паркуется, – он стоял у входа и курил, и у него был шрам над левой бровью.
Она села в машину, но не завела двигатель.
Нужно было подумать о Косте.
Они познакомились три года назад на одном из объектов. Он тогда только пришел в отдел криминалистической психологии, молодой, амбициозный, с гладко выбритым затылком и внимательными серыми глазами. Ася убирала квартиру после двойного убийства – муж и жена, классический бытовой конфликт, переросший в резню. Костя приехал со следователем, чтобы составить психологический портрет.
Она стояла в коридоре, снимая перчатки, когда он вышел из спальни. Он был бледен. Это был его первый выезд.
– Как вы это делаете? – спросил он, глядя на её комбинезон, на пятна, которые она уже оттерла.
– Что именно?
– Работаете с этим. Каждый день. Не сходите с ума.
Ася посмотрела на него. Он был искренним. Она умела отличать искренность от вежливости – память фиксировала микровыражения, тембр голоса, расширение зрачков. Он действительно хотел понять.
– Я не схожу с ума, потому что у меня есть правила, – сказала она. – И потому что я помню, что это не моя боль.
– А чья?
– Уже ничья. Это просто работа.
Он хотел сказать что-то еще, но передумал. Ася запомнила этот момент – он стал точкой отсчета.
Потом они встречались на других объектах. Костя быстро учился, переставал бледнеть, начал задавать другие вопросы. Он замечал детали, которые другие профайлеры пропускали. Однажды он спросил её, как она умудряется запоминать расположение всех предметов на месте преступления.
– Это моя работа, – ответила она.
– Нет, – сказал он. – Это больше, чем работа. Я видел, как вы описываете сцену. Вы не просто помните. Вы воспроизводите её с точностью до сантиметра. Это называется…
– Гипертимезия, – перебила она. – Я знаю.
Он замолчал. Потом сказал:
– Я читал о таких случаях. В мире их… десятки.
– Шестьдесят один на 2023 год. Сейчас – шестьдесят три.
– Вы знаете точное число?
– Я помню всё, что читала о гипертимезии. Это часть меня.
Он посмотрел на неё долгим взглядом. Не как на феномен – как на человека.
– Это тяжело? – спросил он.
Ася подумала. Никто раньше не задавал ей этот вопрос. Коллеги восхищались её памятью, начальство использовало её как живой архив, психологи пытались «лечить» её в детстве. Но никто не спрашивал, тяжело ли ей.
– Это всё, что я знаю, – сказала она. – Тяжело не знать другого.
С того дня между ними установилось что-то, что Ася не могла назвать дружбой – слишком мало они общались вне работы. Но она знала, что он есть. И когда она звонила ему сегодня утром, она позвонила не просто знакомому психологу. Она позвонила человеку, который первый спросил, тяжело ли ей.
5.
Константин Ветров сидел в своем кабинете на Петроградской стороне и смотрел в окно.