Анастасия Московская – Кнопка «Согласен» (страница 1)

Анастасия Московская

Кнопка "Согласен"

ПОСВЯЩЕНИЕ

Тем, кто не нажимает «согласен» не глядя.

Тем, кто читает пользовательские соглашения.

Тем, кто знает: отдавая свои данные, ты отдаёшь себя.

Тем, кто спорит с приложениями, отключает геолокацию, не даёт доступ к контактам.

Вас называют параноиками. Вы – последние, кто помнит, что такое частная жизнь.

Эта книга – для вас.

И тебе, читатель.

Ты держишь эту книгу. Ты дочитал посвящение. Ты ещё не открыл первую главу.

Я не знаю, кто ты. Но я знаю, что ты помнишь что-то важное. Что-то, что никто не может у тебя отнять.

Не отдавай это.

Никому.

Никогда.

Помни.

ПРОЛОГ

Правила уборки

Она начинала с потолка.

Всегда с потолка. Потому что, если начать со стен, пыль и микрочастицы, поднятые движением, осядут на уже вымытые поверхности, и вся работа пойдет насмарку. Это было первое правило, которое она усвоила десять лет назад, когда впервые надела химзащиту и вошла в комнату, где человек перестал быть человеком и стал биологическим материалом.

Правило второе: никогда не работать без перчаток. Даже если кажется, что всё уже сухо. Даже если эксперты сказали, что объект чист. Кровь имеет память. Она въедается в поры кожи, и потом ты неделю ощущаешь её запах, даже когда моешь руки с хлоркой.

Третье правило: не смотреть на лица. Если тело еще не вывезли – смотреть в пол, в стены, в потолок, куда угодно, только не на лицо. Лицо – это история. История – это эмоция. Эмоция – это память. А с памятью у неё были особые отношения.

Ася любила правила. Правила структурировали хаос. Правила превращали кошмар в алгоритм. Потолок, стены, пол, дезинфекция, вывоз, отчет. Четыре шага. Ничего личного.

Сегодня объект был на юго-западе, в новом жилом комплексе, который застройщик называл «пространством для счастливой жизни». Ирония, подумала Ася, паркуя свой синий фургон без опознавательных знаков. В пространстве для счастливой жизни кто-то размозжил себе голову о стену спальни.

Она проверила наряд-допуск. Заказчик – агентство недвижимости. Квартира выставлена на продажу. Покупатель, разумеется, не должен знать, что здесь пару дней назад работали санитары, собирая осколки черепа. Поэтому её вызвали быстро, в первые двенадцать часов. Кровь еще не успела въесться глубоко в структуру гипсокартона, но уже начала темнеть по краям, превращаясь из алой в тускло-коричневую.

Она надела комбинезон, респиратор, двойные перчатки. Проверила пульс – шестьдесят два. Норма. Она всегда проверяла пульс перед входом. Это был её личный ритуал, не прописанный в инструкции, но необходимый. Пульс говорил ей, готова ли она. Если выше семидесяти – она ждала пять минут, дышала, закрывала глаза. Если выше восьмидесяти – звонила напарнику и говорила, что сегодня не может. Такое случалось трижды за десять лет. Три комнаты, в которые она не вошла. Она помнила их адреса, помнила запах воздуха за дверью, помнила звуки, доносившиеся изнутри. Она помнила всё.

Шестьдесят два – можно.

Она открыла дверь.

Квартира пахла железом, пыльцой и чем-то сладковатым, что появляется, когда биологические жидкости начинают разлагаться в закрытом помещении. Вентиляция здесь была плохая. Ася мысленно отметила это – потом нужно будет заказать озонирование, иначе запах въестся в стены навсегда.

Спальня находилась в конце коридора. Она шла медленно, отмечая детали, которые полиция, скорее всего, пропустила. Следы обуви на ламинате – размер сорок третий, рисунок протектора похож на «Мишлен», изношен с внешней стороны. Походка с пронацией. Владелец или гость. На косяке входной двери – микроскопическая капля, которую эксперты не заметили. Темная, почти черная. Кровь? Или что-то другое? Она сфотографировала телефоном. Потом, если нужно будет, передаст следователю. Она всегда передавала. Никто никогда не спрашивал, как она это замечает.

Она замерла перед дверью спальни.

Внутри горел свет. Полиция оставила включенным – в таких случаях свет не выключают, пока не закончат все процедуры. Ася видела комнату через проем: стена в дальней части была забрызгана. Центральное пятно – там, где голова встретилась с поверхностью. Вторичные брызги – веером вниз и в стороны. Тела уже не было. Только контур на полу, обведенный синим маркером, и бурые потеки, которые не смогли вытереть салфетками.

Она сделала шаг.

И остановилась.

Потому что в углу, на тумбочке, стояла фотография в рамке. Ася не смотрела на лица – правило номер три. Но она не могла не заметить рамку. Черное дерево, простое серебряное тиснение по краю. Такая же рамка стояла в её детской комнате, на письменном столе, до того как отец…

Она заставила себя отвернуться.

Потолок. Начать с потолка. Она подняла голову и включила фонарик на каске.

Белый матовый потолок был чист. Никаких брызг – значит, удар был направленным, без рикошета. Это не было случайным падением. Это было осознанное действие. Или чужое, или своё.

Она начала работать.

Сначала прошлась по периметру сухой салфеткой, собирая пыль, которая могла осесть после работы полиции. Каждое движение было выверенным. Она знала, что её руки делают, зачем и в какой последовательности. Сто двадцать три движения на стандартную спальню. Сто двадцать три. Она считала неосознанно, как другие считают вдохи и выдохи.

Потом – влажная обработка специальным составом. Пена, выдержка три минуты, смывка. Она двигалась вдоль стен, отмечая про себя, что левая стена чистая, правая чистая, дальняя…

Дальняя стена была в крови.

Ася подошла ближе. Сейчас ей предстояло самое сложное: не просто стереть, а сделать так, чтобы не осталось ни одного атома, который мог бы выдать правду. Она достала скребок, нанесла гель-активатор.

И в этот момент она поняла, что смотрит на узор.

Кровь засохла неравномерно. Она стекала вниз, образуя тонкие ручейки, которые разветвлялись и сходились снова. Если смотреть на это с расстояния, отступив на три шага назад, рисунок напоминал…

Ася отступила.

Три шага.

Ветви. Нет. Корни. Нет. Что-то другое. Она знала этот узор. Она видела его раньше. Не на стене. Не в этой жизни. Где?

Память не спрашивала разрешения. Она просто открыла дверь, как всегда.

Она стояла на коленях на деревянном полу. Платье тяжелое, намокшее, тянет вниз. Вокруг пахло гарью и ладаном. Перед ней была стена, но не белая гипсокартонная, а кирпичная, старая, покрытая известкой. И на этой стене было то же самое. Кровь стекала по кирпичам, повторяя рисунок, который она видела сейчас. Она не боялась. Она была зла. И в руке у неё было что-то острое – осколок зеркала, она держала его так сильно, что резала ладонь.

– …вообще работаем?

Голос вырвал её из картинки. Ася моргнула. Пульс – сто двадцать. Она не заметила, как участилось сердцебиение.

В дверях спальни стоял напарник. Молодой парень, всего второй месяц, звали, кажется, Андрей или Алексей – она помнила, конечно, точно, но сейчас ей было важно не имя, а то, что он видел её лицо.

– Всё нормально, – сказала она. Голос был ровным. Она научилась этому за десять лет. – Стену обрабатываю.

– Выглядит жутко, – сказал парень, кивнув на бурые разводы. – Прямо картина какая-то.

– Не картина, – ответила Ася. Она повернулась к стене и снова взяла скребок. – Просто кровь. Работаем.

Она не сказала ему главного. Она не сказала, что видела этот узор раньше. Не в прошлом месяце, не в прошлом году. В другой жизни. И что в той жизни она держала в руке осколок зеркала, и кровь на её ладони была её собственной.

Потому что это было не то, чем делятся с напарниками на первой минуте смены.

Она начала счищать кровь. Движения стали резче, чем обычно. Она чувствовала, как внутри неё что-то щелкнуло – как замок, который долго держался, а теперь сломался. Тот узор, та стена, тот запах ладана – всё это было сейчас здесь, в спальне с гипсокартоном и ламинатом, в пространстве для счастливой жизни.

Осколок зеркала. Она сжала скребок сильнее.

– Ась, – снова позвал напарник. – Ты уверена, что всё ок? Выглядишь странно.

Она медленно выдохнула.

– Уверена. Иди в машину, подготовь озонатор. Здесь понадобится полная обработка.

Парень хотел что-то сказать, но передумал. Ася услышала его шаги по коридору. Потом хлопнула входная дверь.

Осталась одна.

Она опустила скребок и прислонилась лбом к холодной стене, к тому месту, где только что была кровь. Стена была влажной от геля. Пахло химией.