Анастасия Миллюр – Пленница Его величества (страница 27)

Мой взгляд скользил по его лицу. Как мужчина, который едва не убил меня во время испытаний, стал дороже всего? Когда он успел проникнуть под кожу так глубоко, что я готова была лишиться разума и самой себя? И как я собиралась оставить его после этой ночи? Откуда мне взять на это силы?

Под рёбрами защемило, и боль стала невыносимой. Я пыталась держать её внутри, но она прорвалась слезами — горячими, горькими. Я бы не заметила их, если бы не тёплая ладонь, накрывшая мою щёку. В этом движении не было властности — только осторожность и что‑то новое, чуждое для него: тревога.

— Рэлиан?.. — голос Домициана был хриплым и слегка недоверчивым, словно он не был уверен, видел ли меня наяву.

Я попыталась заговорить, но горло сжалось, и вместо слов сорвался тихий всхлип. Домициан сел и притянул меня к себе, прижимая так крепко, будто силой объятий мог заглушить мою боль. И я впервые позволила себе не сопротивляться, не спорить, не играть роль — а просто уткнуться в него и слышать, как стучит его сердце, чувствуя тепло его дыхания у виска. Его руки держали слишком крепко, словно он боялся, что я исчезну.

— Ты велел стражам пропустить меня, если я приду… — прошептала я, проталкивая слова через сжатое горло.

Он молчал, только стиснул меня сильнее. Но в его дыхании, в дрожи пальцев на плече я почувствовала — он боится. Его молчание говорило больше любых слов.

Я отстранилась — лишь настолько, чтобы заглянуть ему в глаза, и не была готова к тому, что в них увижу отражение собственных эмоций.

Злость на проклятую судьбу, которая втянула нас в свою игру. Желание всё изменить и понимание, что ничего нельзя исправить.

Ком оцарапал горло, но я заставила себя выдохнуть — медленно, будто вытесняя изнутри всё несказанное.

— Я хотела… попрощаться.

Домициан приподнял мой подбородок, заставляя смотреть прямо ему в глаза. Его взгляд был слишком внимательным, будто он выуживал каждую мысль.

— Не смей, — голос прозвучал низко, почти угрожающе.

Ладони вспотели, дыхание сбилось. Неужели он понял? Нет, невозможно. Я выдержала его взгляд, словно мне нечего было скрывать. Ведь его дар на мне не работал.

— Не сметь прощаться? — мои губы дрожали, но я не пыталась это скрыть. Волнение и ужас перед тем, что я собиралась сделать, легко можно было принять за страх расставания.

— Домициан… неужели ты веришь, что после этой ночи мы увидимся? А если она — последняя?

Он резко перехватил моё запястье, так, что я едва не вскрикнула.

— Тем более. Ты должна уехать на юг и оставаться там в безопасности.

Я встретила его взгляд и поняла: он ищет во мне ответ. Подозрение. Признание. И если я дрогну — он всё узнает.

И тогда я сделала то единственное, что могло удержать меня на грани этой лжи. Я потянулась к нему и коснулась его губ.

Он замер на миг, будто не верил, что я решилась. А потом ответил с той же силой, с какой привык брать всё в своей жизни — властно, требовательно, так, словно хотел вырвать из меня всю правду. Его пальцы сжались на затылке, не позволяя отстраниться. В тот миг я поняла: у меня нет больше щита, нет лжи, есть только мы.

Поцелуй становился всё глубже, горячее. Он срывал дыхание, стирал мысли, заставлял забыть всё — и план, и страх, и завтрашний день. Его руки скользнули по моим плечам, будто проверяя: здесь ли я, не исчезла ли во сне.

Я отвечала так же отчаянно. Потому что знала: завтра не обещано. Это мог быть наш последний раз.

Он поднял меня на руки легко, словно я весила меньше пера, и усадил на колени. Я уткнулась лицом в его шею, вдыхая терпкий горьковатый запах. Мир за пределами этой близости перестал существовать.

Когда его губы коснулись ключицы, я зажмурилась, позволяя телу забыть всё, кроме этого жара. В его прикосновениях не было холодной расчётливости — только жадность, смешанная со страхом потерять. Я впитывала каждое мгновение, чтобы унести с собой, если завтра придёт конец.

Его губы вновь нашли мои, и время оборвалось. Все несказанные слова растворились в этом поцелуе. Он целовал так, будто хотел выжечь память обо мне в каждом нерве.

Я чувствовала, как он дрожит — не от желания, а от страха. Его движения были резкими, но за каждой резкостью скрывалось отчаяние: удержать, не отпустить, оставить рядом.

Одежда исчезала между нами почти незаметно, как ненужная преграда. Его ладони были горячими, уверенными, и в их силе я находила спасение от собственных мыслей. Я тянулась к нему, будто он был воздухом, которого мне не хватало.

Мы сливались так, словно только этим могли доказать, что живы. Его поцелуи и прикосновения обжигали, но в этой боли было освобождение. Я слышала его дыхание — тяжёлое, рваное — и своё, сбивчивое, будто мы оба бежали от судьбы и нашли приют только друг в друге.

Когда он накрыл меня собой, мир исчез окончательно. Остались только его руки, глухой шёпот моего имени и огонь, в котором сгорели все сомнения.

И я позволила себе забыть о завтрашнем дне. Пусть этой ночью он принадлежал мне, а я — ему. Мы будто украли у судьбы немного времени, и в этом слиянии были едины.

ГЛАВА 17

Закутанная с ног до головы, я ступала по каменным плитам двора, стараясь не выдать дрожь, что то и дело пробегала по телу. Рядом двигались ещё женщины — молчаливые, одинаково укутанные, словно безликая процессия теней. Никто не произносил ни слова: шелест ткани и гул шагов были единственным звуком, разрезающим вязкую тишину.

Воздух снаружи обжигал холодом и свободой. Я не видела неба сквозь плотную вуаль, но чувствовала, как оно давит, как будто впервые за долгие дни на меня упал настоящий, открытый мир.

У ворот стояли кареты — тёмные, закрытые, украшенные гербовыми печатями, но без роскоши. Всего лишь транспорт, будто для обычного переезда наложниц. Но я знала: всё это — ради меня одной.

— Быстрее, — раздался резкий голос.

Я подняла голову. Мужчина в мантии мага шагнул вперёд, его движения были чёткими и лишёнными церемоний. В голосе — ни уважения, ни раздражения, только сухая команда.

— Ты и ты — первая карета. Следующие — во вторую. Живее!

Женщины послушно потянулись к дверцам, подталкиваемые его резкими словами. Он раздавал распоряжения так, будто выстраивал пешек на шахматной доске. И я понимала: грубость здесь не случайна. Это было прикрытие.

Я шла молча, в самом сердце этой процессии. Каждый шаг отдавался в груди гулким эхом. Все мои мысли были о Фрайс. Выполнит ли она поручение? Сумеет ли довести всё до конца? Дара должна оказаться рядом со мной в карете — только тогда мой план сработает. Но что, если у Фрайс не хватило сил или мужества? Что, если она передумала? Или… не смогла?

Сомнение давило, обволакивало, как холодный туман. Я старалась отогнать его, но оно возвращалось снова и снова: а вдруг я иду одна в эту игру? А вдруг вся моя надежда рассыплется в тот момент, когда я увижу, что рядом — не та, кого ждала?

Впереди лязгнули дверцы. Одна карета тронулась с места. Маг уже переходил к следующему распоряжению. Его голос звучал резко, отрывисто, не терпя возражений:

— Ты и ты — в третью карету! Следующая — в четвёртую!

Я уже приготовилась ступить вперёд: по порядку именно мне полагалось занять четвёртую карету. Но вдруг маг вскинул руку, останавливая меня.

— Нет. Ты — в пятую, — поправил он резко.

Я замерла, растерянность обожгла сильнее холода. Перемена? Почему? И тут же внутри зажглась искра: может быть, это вмешалась Фрайс. Может, именно так она подала мне знак. Может быть, в пятой карете ждёт Дара. Надежда разлилась в груди горячей волной, и я поспешила шагнуть вперёд, стараясь не выдать себя.

Дверца кареты со скрипом открылась, я забралась внутрь. Напротив, в полумраке, сидела ещё одна фигура, так же закутанная с головы до ног. Вуаль скрывала её лицо, ни малейшего движения, ни слова. Она не потянулась снять покрывало, чтобы облегчить дыхание, не повернулась ко мне — будто всё ещё играла роль безымянной тени.

И только тогда меня пронзила мысль о Домициане. Если Фрайс сумела… если за вуалью Аврелион в теле Дары, то напоследок я бы хотела увидеть Императора. Мысли вернулись к сегодняшнему утру: как я осторожно поднялась с постели ещё до рассвета, пока он спал. Тишина наполнила покои, и только его ровное дыхание удерживало меня от того, чтобы задержаться ещё хоть миг. Я не решилась коснуться его, не решилась попрощаться — ушла тихо, будто воровка. Теперь, сидя напротив молчаливой фигуры, я бросила взгляд в окно, надеясь разглядеть его величественный силуэт где-то в глубине дворца, но пасмурное небо и туман скрывали всё.

Карета тронулась, колёса заскрипели по камню, и только тогда моя спутница медленно подняла руку к лицу. Вуаль соскользнула, открывая строгие черты незнакомой женщины. Не Дара.

— Госпожа, по приказу Его величества отныне я буду вашей телохранительницей, моё имя Канетт.

Мой план рассыпался в прах. Холод пробежал по коже, и надежда, вспыхнувшая на миг, угасла, оставив после себя пустоту.

Я судорожно перебирала в голове варианты. Что теперь? Как можно использовать это путешествие, чтобы всё же добраться до Аврелиона? Но куда ни поворачивала мысль — всюду стена. Канетт рядом, по приказу Императора, и любое моё движение будет под надзором. Я могла бы попытаться убедить её… но в чём? В том, что я должна рисковать? Она лишь напомнит о приказе.