Анастасия Марала – В отражении кривого зеркала. (страница 2)
«Вот моя боба, настоящая красотка, недовно себе набила тату на заднице», — прохрипел один из них, отрывая взгляд от телефона, который держал в мозолистой руке. Он хвастался фотографией — искажённым, неестественным изображением чего-то, что, видимо, должно было быть женщиной. Но с обрезанной рукой, с выражением страдальческой пустоты на лице. Видимо, это было новое веяние, новая мода в мире, который казался ей теперь ещё более чудовищным, чем эта камера.
Пока его дружки, отрывисто урча, рассматривали изображение, мужчина, задавший тон, поймал взгляд Лида. Или, вернее, он почувствовал его, как хищник чувствует добычу. Широкая, бесгубая улыбка, обнажившая всю жуть его прогнивших зубов, растянула его нижнюю челюсть ещё шире. Десны лоснились в полумраке, придавая его лицу поистине демонический вид. От этого зрелища по телу Лида пробежали мурашки, добрались до самой макушки головы, заставив её волосы почувствовать себя живыми, встать дыбом. Она тут же отвернулась, словно застывшая, уставившись в пошлую серую стену, будто полагая, что если она не видит их, то они перестанут существовать.
Но звуки приближались, становясь отчётливее, и ужас нарастал. Эхо их голосов, усиленное стенами камеры, проникало сквозь металлическую дверь, заполняя её собственное маленькое пространство.
«Парни, вы только посмотрите на это пугало», — раздался новый голос, более глубокий, но не менее мерзкий. — «Неженка какая. Такую сучку только изнасиловать и бросить».
Грохочущий, утробный смех раздался прямо из глубин их темноты, из самых чертогов их глоток. Этот смех был не похож на человеческий. Это было скрежетание, визг, вой — звук, который, казалось, вырывался из тел, не приспособленных для такого. Звук, разносящийся по всей комнате с камерами, заполняющий каждый уголок, как ядовитый газ.
Лида чувствовала себя как прекрасная канарейка, заброшенная в клетку к стервятникам. Птица, чьё пение когда-то радовало слух, теперь трепещет, окруженная хищниками, которые ждут лишь момента, когда она ослабнет, сломается, чтобы напасть. Чтобы своими когтями разорвать её плоть, испить её кровь, получить своё искажённое удовольствие. Она ощущала их взгляды, проникающие сквозь дверь, сквозь стены, словно они были способны видеть её насквозь, оценивать, предвкушать. Эта мысль была невыносима.
Ей хотелось заплакать. Так сильно хотелось, чтобы слёзы хлынули потоком, смывая этот ужас, эту грязь, эту пустоту. Но она не могла позволить себе это. Не могла. Потому что тогда она была бы не просто жертвой, а ещё более жалкой, беспомощной тряпкой, которая не может даже контролировать свои эмоции. Её слабость станет их пищей. Она крепче сжала кулаки, стараясь не дать проявиться этой немощи. Её тело стало ледяным, но внутри всё горело от напряжения.
«Всем заткнуться!»
Этот резкий, властный голос, словно удар тока, прервал хохот и заставил тишину, ставшую ещё более гнетущей, опуститься на тюремный блок. Лида вздрогнула, её сердце забилось ещё сильнее. Голос принадлежал полицейскому. В одно мгновение, нарушая обычный медленный темп тюремной жизни, кто-то в форме, с неестественно долгими, но уверенными шагами, дошёл до её камеры. Тяжёлый силуэт остановился у двери. Лида не видела его лица, но чувствовала его присутствие. Раздался лязг ключей. Металлический звук, который мог бы означать как наказание, так и освобождение. Затем, с лёгкостью, которая показалась Лиде неуместной, ключ повернулся в замке. Щёлк... и тяжёлая дверь начала открываться, пропуская внутрь более яркий свет.
Полицейский, оказавшийся тем самым полицейским что посадил её туда, он встал напротив неё. Он не проронил ни слова, лишь кивнула головой в сторону двери, в сторону свободы, которая вдруг показалась ей ещё более пугающей, чем тюремная камера.
«Выходи», — произнес он, голос был ровным, безэмоциональным. — «За тебя заплатили залог».
Лида медленно поднялась. Каждый её шаг к двери был мучительным испытанием. Она прошла мимо того места, где ещё недавно сидела, ощущая его ледяное прикосновение. Но что ожидало её впереди? Её терзавшие вопросы теперь приобрели новое значение. Она покидала одну клетку, но попадала ли она в другую, более скрытую и коварную? Её мысли, которые раньше стремились к ответам, теперь хаотично метались. Неизвестность. Вечная, пугающая, бездонная неизвестность. Она вышла в коридор, где воздух казался немного свежее, но где её ждали новые испытания и вопросы, ответы на которые только предстояло найти или, возможно, пережить.
Глава 3.
Холодный, стерильный воздух коридора полицейского участка словно вбирал в себя все звуки, делая их глухими, отдаленными, будто доносились они из-под толщи воды. Лида сидела на жесткой, холодной скамье, которая казалась ей продолжением ледяного пола. Каждый квадрат плитки под босыми ступнями отдавал промозглой сыростью, проникающей до самых костей. Минуты расплывались, тянулись, изгибались, превращаясь в бесконечные часы, в столетия ожидания. Время здесь текло иначе, увязнув в вязкой паутине предчувствий и страха. Она не издавала ни звука, в абсолютной тишине своего внутреннего мира, где мысли метались, как испуганные птицы в клетке, не находя выхода.
В этот момент, когда даже надежда казалась тонкой нитью, готовящейся оборваться, слух уловил знакомые, хоть и приглушенные шагами по плиточному полу, звуки. Затем — голоса. Один из них, высокий, наполненный звонкостью весенних колокольчиков и ароматом садовых цветов, пронзил эту тягучую тишину. Голос матери. От него прежняя липкая скорбь отступила, уступив место трепетному, пьянящему воодушевлению. Сердце лихорадочно забилось, обещая, почти гарантируя, что сейчас, вот-вот, она снова окажется в привычном, солнечном счастье. Ее тело, скованное ожиданием, напряглось, готовое сорваться с места, подпрыгнуть со скамейки от накопившегося нетерпения.
Но когда в проходе появилась она — родная кровь, плоть от плоти, — ноги будто приросли к полу. Вместо оживленного, теплого материнского образа, Лида застыла, изумленно уставившись на нечто, что лишь отдаленно напоминало ее мать. Это были лишь очертания, призрачная тень. До боли привычное, некогда сияющее лицо женщины сменилось маской, застывшей, неестественно гладкой, как восковая статуя. Улыбка, застывшая на этом лице, была вытянута неестественно широко, словно протыкала щеки изнутри, обнажая ряд идеально ровных, ничем не выражающих зубов. Бледная кожа, казавшаяся фарфоровой, была натянута так туго, что каждый жилка, каждая пора, казалось, утратили свою природную податливость, превратившись в пластилин, который художник застыдил, оставив только гладкую, холодную поверхность. Даже волосы, переливающиеся некогда золотом, теперь выглядели как искусные завитки из тончайшего, хрупкого фарфора. Фигура, когда-то женственная и мягкая, теперь стала вытянутой, неестественно прямой, лишенной всякого намека на естественные изгибы. Лишь строгое, деловое платье, безупречно сидящее на этой странной фигуре, по инерции выдавало в ней нечто человеческое, хотя и с большим сомнением.
Их взгляды встретились. В глазах Лида отразился невольный ужас, неспособный осознать увиденное. В материнских глазах, теперь абсолютно белых, без радужки и зрачка, мелькнуло нечто похожее на отражение этого ужаса, но тут же застыло, уступив место всепоглощающему, невыносимому изумлению. Когда мать, с резким, судорожным всплеском энергии, словно пробуждаясь от долгого забытья, нарушила эту сцену парализующего шока, ее голос прозвучал так, будто силился пробиться сквозь толщу идеального, безжизненного материала. Маска треснула, обнажив под собой нечто еще более пугающее.
«Кого вы мне подсунули!» — крик, усиленный акустикой коридора, разорвал воздух. Голос был чужой, искаженный, полный брезгливости и отчаяния. «Это не она! Где моя красавица дочь?!»
Лида вздрогнула от этого крика, отчаянно ища поддержки во взгляде отца, который стоял рядом. Но во взгляде отца не было ничего, кроме отражения материнской маски, зеркального, пустого. Она лишь тихо, почти неслышно прошептала, чувствуя, как перехватило дыхание:
«Мама… это я…»
Мать, словно не слыша, или не желая слышать, шагнула ближе. Протянув руки — они были неестественно длинными, холодными, словно воск свечи— она взяла Лиду за щеки. Ее белые, безжизненные глаза внимательно осматривали, словно она была товаром на рынке. Она поворачивала голову Лида то в одну, то в другую сторону, оценивая, изучала, будто рассматривая неведомый, бракованный предмет. Затем, с неожиданной резкостью, отпустила, возвращаясь к прежней идеальной прямой осанке. На ее лице, лишенном всякого выражения, застыла лишь остаточная гримаса недовольства. «Что ты собой сделала?» — произнесла она, но тут же осеклась, словно поняла тщетность вопроса. «Хотя… не говори. Мне не нужно, чтобы ты это слышала. Мне нужно, чтобы кто-то это слышал…»
С этими словами, ее движения стали отточенными, почти механическими. Она достала из черной, явно дорогой сумочки, сложенный красный платок. Небрежным, но уверенным движением она накрыла им голову Лида, скрывая ее волосы, часть лица. «Так лучше, поверь», — произнесла она тем же холодным, лишенным эмоций тоном, но теперь в нем звучала мрачная уверенность. Лицо ее выражало полное безразличие, когда она бережно, но крепко взяла Лиду за руку. Ее хватка была холодной, стальной, той, что не чувствует боли и не вызывает ответного тепла. Она потащила Лиду за собой, как поводок, словно это была не родная дочь, а дрессированная собака. Они прошли через коридоры полицейского участка, и никто из полицейских, занятых своими делами, даже не взглянул на эту странную процессию, эту парад тщеславия и забвения.